Андрей Юрьевич Ерпылев 
Наследники Демиурга

Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=634005
«Наследники Демиурга»: АСТ: Астрель; Москва; 2011
ISBN 978-5-17-073231-9, 978-5-271-34503-6
Аннотация

Некогда он был живым классиком советской литературы, обласканным властью, а его творчество изучали в школах. Ныне Георгий Сотников – всеми забытый 99-летний инвалид, живущий на мизерную пенсию и находящийся на попечении сына Владислава. Чтобы прокормить себя и отца, Сотников-младший также вынужден заняться литературным творчеством. К тому же, не так давно он получил очень странное предложение от неких лиц «кавказской национальности»: в обмен на баснословно щедрый гонорар создать фантастический роман, повествующий о грядущей победе ислама в России. Владислав опрометчиво соглашается, даже не подозревая о том, что в 1916 году его совсем еще юный отец уже принял аналогичное предложение, навсегда изменив историю своей страны…

Андрей Ерпылев
Наследники Демиурга

«Тема ответственности писателя за свое творчество не нова для литературы и, в том числе, фантастики. И все равно авторы вновь и вновь эксплуатируют ее, используя то в качестве основополагающей стержневой идеи, то в виде сюжетно-композиционного приема, то для создания какого-либо образа (в основном, главного героя). Это понятно и оправданно, если произведение получается по-настоящему талантливым и привносит некоторую новизну в раскрытие „вечной“ темы. В случае с романом Андрея Ерпылева мы имеем дело и с тем, и с другим».
д-р филологич. наук, критик Игорь Черный 

Вначале не было ничего. В том смысле, что ВООБЩЕ ничего… 
Откуда появился первый способный СОЗДАВАТЬ и кто первым окрестил его впоследствии Демиургом – остается загадкой до сих пор. 
Однако, что бы там ни случилось, первый Демиург все-таки создал из ничего ЧТО-ТО. Его ли вина, что этим ЧТО-ТО оказались Вселенная, Земля и населяющие ее многочисленные твари? Мало-помалу способности Демиургов, хотя и более мелких, начали проявляться и у некоторых тварей. Но первому Демиургу, то ли было просто лень переделывать что-то, то ли один раз созданное переделке уже не поддавалось, а разрушать все целиком было жаль, то ли еще по каким-то непонятным или просто нам, убогим, недоступным соображениям, но Демиург удалился куда-то (может быть, новое ЧТО-ТО создавать, с учетом выявленных в процессе пробной эксплуатации недостатков). Созданный им мир никуда, однако, не делся, продолжив развиваться своим чередом, периодически плодя новых Демиургов, которые, в свою очередь, создавали новые миры… 

Пролог

Светало.
Угрюмое серое здание угловатым монолитом выступало из молочно-белого туманного марева, окутавшего Лубянскую площадь. Широкие мутные струи дыма лениво выползали из окон второго этажа, смешиваясь с влажной мглой, окутавшей притихший город. Но этот дом-крепость еще жил: с верхних этажей то и дело слышался треск коротких очередей, которым вторил крупнокалиберный пулемет из одного из окон, выходящих на Политехнический музей. Все попытки «заткнуть» неуловимого пулеметчика завершались неудачей. Выстрелов к гранатометам, столь безрассудно растраченных еще до полуночи, катастрофически не хватало, а на гашетку пулемета, несомненно, жал битый волк: он часто менял позицию, не давая осаждавшим пристреляться, а то и замолкал на какое-то время, вселяя в их души ложные надежды. Если были у них души…
Выстрелы в тумане звучали глухо и неестественно, а с расстоянием все звуки гасли настолько, что если бы не голоса в наушниках, то можно было бы представить себе, что на Москву, наконец, опустилось долгожданное затишье. Что стоит задавить вот этот последний очаг сопротивления, и наступит мир. Можно будет стащить с головы осточертевшую каску с пропотевшим насквозь подшлемником, пройтись, не пригибаясь под зыкающими над головой пулями, с наслаждением размять мышцы, разыскать товарища, которого не видел уже несколько дней… Но внезапный порыв ветра с юга доносил звуки канонады, и становилось ясно, что этот пятачок столичной земли еще не самое горячее место на сегодняшнее утро.
Стена тумана колыхнулась, на несколько мгновений показав подбитый танк, замерший черной грудой на углу Пушечной, и снова скрыла милосердной завесой бесформенный нарост, уродующий его башню. На первый взгляд казалось, что это нечто вроде гриба-трутовика, вырастающего на коре деревьев, но человек, скорчившийся за опрокинутым на бок искореженным «мерседесом», точно знал его природу. Не бывает у грибов подкованных ботинок, скукожившихся от огня, но все равно выступающих из намертво прикипевшей к покрытой жирной копотью башне растрескавшейся массы…
Импровизированная баррикада вздрогнула от удара и задребезжала: шальная пуля клюнула в бывший символ роскоши и достатка, заставив человека с автоматом в руках еще больше вжаться в асфальт. Кто знает: вдруг не шальная, а самая что ни на есть прицельная? Но повторения не было, и человек, поправив каску, снова осторожно высунулся из-за автомобиля, вглядываясь в завивающийся мутными струями туман.
Судя по скупым очередям, боеприпасы у осажденных были на исходе, но и осаждающие особенно не шиковали. Грузовики с подкреплением и «расходными материалами» сгинули без следа где-то между Ленинградским проспектом и Лубянкой. И теперь оставалось только гадать – решили «тыловики» переждать лихую ночку в каком-нибудь укромном дворе или КамАЗы давно уже превратились в обгорелые остовы, а их экипажи аккуратно разложены под исклеванной пулями стеной с покосившейся рекламой сотовой связи. Только дилетанты считают, что война – это порядок и дисциплина. На самом же деле, чаще всего, это анархия и беспредел. Особенно война в городе, да еще таком огромном.
Даже командиры не могли поручиться ни за что, в объятом смертью и разрушением мегаполисе, превратившемся в нечто похожее на феодальную чересполосицу, где один район оставался за обороняющимися, другой – за наступающими, а третий, условно нейтральный, мог оказаться оплотом и тех и других. Добавьте сюда лабиринт улиц и проходных дворов, многокилометровые катакомбы метро – и получите далеко не полную картину агонизирующей столицы.
Обе стороны активно пользовались преимуществами городского театра военных действий, совершая обходы и охваты, замыкая друг друга в «котлы» и «мешки», тут же успешно прорываемые. От внезапных ударов из-под земли удалось обезопасить себя лишь пару дней назад, затопив подземелье удачно подвернувшимся газом, но даже самые отпетые оптимисты не могли поручиться за то, что это – надолго. А уж от ударов в спину, из еще полчаса назад считавшихся зачищенными дворов или огня с крыш близлежащих домов не был застрахован вообще никто.
«А что, если к ним подойдет помощь? – тоскливо подумал человек в давно потерявших цвет джинсах, камуфляжном бушлате с вырванными из спины клочьями серой ваты (подкладка покоробилась от крови и стояла колом, но выбирать не приходилось – осенние заморозки пришли совсем некстати) и сбитой набок каске. – Не этот затравленный сброд, а регулярные части? Зажмут нас тут и перещелкают, как зайцев… Гуманничать не станут…»
Иллюзий он не строил: сам два дня назад стаскивал бушлат с мертвого солдатика, с которым поступили без всякой оглядки на международные конвенции, и отлично знал, что с ним было бы то же самое, окажись он в руках противника. А то и пули пожалели бы: довелось ему уже видеть товарищей, оказавшихся на пути прорвавшегося из окружения отряда… Получить широким штык-ножом в живот и потом долго подыхать где-нибудь в пропахшем кошачьей мочой подъезде с сорванной взрывом железной дверью, бережно пытаясь запихнуть обратно упрямо выползающие из нутра кишки, перемешанные с грязью и окурками… Бр-р-р… Лучше уж пуля или осколок.
Асфальт под боком конвульсивно дрогнул, сырой воздух внезапно колыхнулся всей массой, словно от великанского зевка, неприятно вдавив барабанные перепонки, и на фасаде ненавистного здания расцвел исполинский черно-оранжевый цветок невиданной красоты… Еще и еще один…
Обдирая руки о топорщащуюся бритвенными заусенцами металлическую терку со следами серебристой краски, человек вскочил на ноги. Не обращая внимания на дождем сыплющиеся вокруг обломки кирпича и бетона, он сорвал со стриженной ежиком черноволосой головы каску и уставился на неохотно уступающее разрушению здание.
– А-а-а-а-а!.. – хрипло рвался из пересохшего, забитого пылью и сладкой пороховой гарью горла надсадный крик. – А-а-а-а-а!!!..
По пыльно-серому лицу, оставляя в грязи извилистые дорожки юношеской кожи, бежали счастливые слезы…

Часть первая
Реликт

1

Георгий Владимирович Сотников вздрогнул и открыл глаза, настороженно прислушиваясь. В дверном замке, таком же допотопном для современной молодежи, как и сама квартира добротной «сталинской» постройки, поворачивался ключ. Один поворот, другой. Тонкий, еле слышный скрип давно не смазанных петель, ворчливый голос:
– Шарниры-то надо бы смазать, скрипят как… Пап, привет!
Владька, сын. Не какой-нибудь громила, налетчик или убийца хотя бы. Даже жаль…
– Пап! У тебя тут какое-нибудь масло есть, типа машинного? Хотя, откуда…
Сын, как всегда сгорбившись, протопал в кухню, неся в обеих руках наполненные разными угловатыми предметами полиэтиленовые пакеты: один новенький, с рекламой сигарет «Кэмэл» – гордый верблюд на фоне песочно-желтых пирамид, другой – старый, потертый и рваный, непонятно на чем держащийся, с ярко-фиолетовыми по серебристому буквами «BOSS». Опять он словно не заметил молчания отца. Конечно! Разве это обязательно – обращать внимание на едва живую скрюченную развалину в древней, как и он сам, инвалидной коляске?
В кухне что-то громыхнуло, сопровождаясь дробным перестуком по полу и энергичными выражениями.
Ага, выживший из ума старик оказался прав… Как всегда прав… Пакет все-таки порвался! Порвалось буржуйское отродье!
Владька высунул голову из кухни:
– Пап, ты не беспокойся, это пакет порвался с продуктами. Ничего не разбилось… Почти. Такие дрянные пакеты стали делать! Написано «восемь килограммов», а на самом деле пяти не выдерживает…
С чего это сын взял, будто он будет беспокоиться из-за такого пустяка? Сам Георгий Владимирович Сотников, заслуженный писатель СССР, лауреат многих премий, в том числе и особенно дорогой (да-да!) Сталинской, кавалер звезды Героя Социалистического Труда, трех Орденов Ленина, двух Орденов Трудового Красного Знамени, Ордена Октябрьской Революции, Ордена Дружбы Народов, и прочая, и прочая, и прочая, включая массу орденов и медалей всех братских, желающих стать братскими, сочувствующих желающим стать братскими, потенциально братских, но еще не до конца определившихся в своих противоречивых желаниях, и совсем не братских республик (и пары-тройки монархий, между прочим), чуть ли не Почетного Кольца-В-Нос от вождя племени Тумбо-Юмомбо с Людоедских Островов… Одним словом, с чего это Владька взял, что он будет беспокоиться из-за какого-то паршивого пластикового пакета или разбитой банки сметаны? Было бы с чего беспокоиться! Нет, нельзя просто так… Это нужно оформить документально…
– Было… – высокий, надтреснутый стариковский голос сорвался на фальцет, и пришлось перед продолжением основательно прокашляться. – Было бы с чего…
– Папа, тебя что, просквозило? – снова высунулся из кухни скрывшийся было сын, уже с облезшим веником и красным пластмассовым совком в руках. – Я же перед уходом все форточки позакрывал. Как ты умудряешься это делать? Я в смысле простуды… Нельзя ведь тебе много лекарств! Аллергия, сам знаешь… Ничего, я сейчас чаю заварю с душицей. Душица с медом, она знаешь как…
Вот и поговори с таким. «Папа», «просквозило», сю-сю-сю… Старик неудачно попытался плюнуть и надолго прочно замолчал, сердито жуя бескровными тонкими губами. Наградил же Создатель сыночком!..

* * *

День окончательно не сложился. Сначала этот проклятый заказ, вернее полный вакуум с программой его исполнения, потом проклятый пакет и проклятая банка со сметаной (пятьдесят пять рубликов, между прочим, не фунт изюма, хотя какой там изюм…). Отец, старый перечник, прости Господи мне невольное прегрешение, опять кочевряжится… Ну как ребенок, право слово, не накормишь! Руки-то уже ничего не держат, приходится, как младенца, с ложечки кашкой кормить (зубов тоже кот наплакал, а мосты не надевает, мешают, видите ли!), так, упрямец, губы сжимает, не берет ложку. Перемазался весь кашей, плед весь извазюкал и пижаму, опять все стирать, а порошок на исходе, тоже кот наплакал порошка… Много чего отсутствующий кот наплакал.
После очередной попытки пропихнуть кашу в рот упрямцу, по-прежнему упрямо сжимавшему тонкие синеватые губы, Владислав Георгиевич Сотников отложил ложку, устало, по-бабьи, подпер щеку ладонью и молча уставился на отца.
Нет, особенного раздражения старик, конечно, не вызывал. Разве можно сердиться на родного отца, тем более совсем немного не дотягивающего до столетнего юбилея?
Да, как ни крути, а семнадцатого декабря Владимиру Георгиевичу стукнет девяносто девять лет. Почти что век. Ровесник века. Так, кажется, назывался один из последних его романов? Да, именно так, напыщенно и громогласно, как и все, что он написал за долгие годы творческого пути, все, от чего ломятся старинные дубовые шкафы, заполняющие огромную шестикомнатную «сталинку».
Ровесник века! Конечно, автобиография с элементами мемуаров, хотя главного Героя (так и хочется называть его с большой буквы) там звали совсем по-другому… Да никакой он там не ровесник – всего только девятьсот шестого года рождения! Конечно, не просто девятьсот шестого, от Рожества Христова, а одна тысяча девятьсот… Хотя иногда кажется, что вернее все же первое… Однако, как миленький, получил бы за «шедевр» очередную побрякушку на лацкан пиджака, какое-нибудь звание, да солидную (да, может, и не одну) пачку коричневатых банкнот с профилем Вождя. Как бы сейчас все это пригодилось. Не «коричневые», надо думать, а «зеленые», и не с Вождем, а с изобретателем громоотвода… Но нет, пылятся стопки авторских экземпляров на антресолях, так и не распакованные: аккурат к моменту выхода «шедевра» в свет грянула «перестройка», а папашу как «певца сталинской эпохи» тихонечко задвинули подальше, даже не в угол упомянутых уже антресолей. В Забвение задвинули – есть такая страна, ни на какой карте не обозначенная…
Владислав Георгиевич вздохнул, снова взял в руку ложку и принялся меланхолично выписывать ею прихотливые зигзаги на упругой, как резина, поверхности совсем уже остывшей манной каши.
– Пап, ты вообще есть-то намерен? – спросил он не поднимая глаз на отца, словно не в силах оторваться от медленно заплывавших белым месивом траекторий, смахивающих на треки элементарных частиц.
Георгий Владимирович нахмурился было, готовясь к достойной отповеди, но, видимо, что-то разглядел в безысходно тоскливом лице сына. Он только неловко кашлянул и молча разинул темный провал рта с одиноко торчащим желтым зубом…

* * *

Ну чего, чего он все молчит и молчит? Хоть бы слово сказал, хоть бы тему какую подкинул для разговора, типа Чечни или Чубайса этого недоделанного (да, два слова на одну букву подряд – нехорошо, непрофессионально) или про цены что-нибудь ляпнул бы… Чтобы можно было спор затеять, втянуть его, увальня простодырого, в полемику, повитийствовать всласть… Нет, молчит уже второй час, чертит там что-то или пишет. О чем он может писать, скажите на милость? Об электронах этих своих? О квантах, никому не понятных? Кому это нужно, особенно сейчас? Жизнь кипит, дела такие творятся!..
– Пап, может, тебе телевизор включить? – не оборачиваясь, спросил сын, продолжая чем-то бумажным шуршать на столе.
Гляди-ка, и правда пишет. Писатель! Дальше кандидатской так и не продвинулся, Эйнштейн хренов! Нильс Бор и Энрико Ферми в одном флаконе! Тьфу ты, привязалась эта реклама… Телевизор, оно, конечно, вроде бы и заманчиво, но…
– Сам смотри этот свой поганый ящик! Очень нужно мне глаза портить, – буркнул Георгий Владимирович, отворачиваясь.
Сын, конечно, понял его слова по-своему, и экран, на который теперь уставился старик, отвернувшись от сына, мигнув, начал разгораться.
Сначала кинескоп доисторического, по нынешним меркам, «Рубина» покраснел, как бы от стыда за свою очевидную немощь, затем постепенно проступили остальные краски. Впрочем, почему «остальные»? Когда появились синий и зеленый цвета, красный, наоборот, прощально вспыхнул и исчез, превратив мордашку миловидной (возможно) дикторши в маску вампира. Причем цвета друг на друга накладывались не полностью, оставляя только догадываться об истинных чертах лиц или, скажем, содержании титров, сливавшихся во что-то наподобие арабской вязи. Последним прорезался звук, неожиданно громкий и чистый.
Что делать: «Рубин», тогдашнее чудо телевизионной техники, был подарен прославленному писателю благодарным читательским коллективом завода еще в приснопамятный юбилейный год – год шестидесятилетия Великой Революции, отмечавшийся едва ли не с большим размахом, чем пятидесятилетие. Минуло с тех пор больше четверти века, чего же пенять на добротную советскую технику, хоть и не в полной мере, но функционирующую, тогда как те же япошки больше восьми лет работы своим супер-пупер-ящикам не гарантируют? Всегда и всем было известно, что наша техника – лучшая в мире…
Тьфу ты, опять сплошная порнография на экране!
Да нет, не то, что вы подумали. Порнографию, или, как ее теперь называют господа-демократы (белогвардейцы недобитые, нэпманы, власовцы), эротику, Владислав Георгиевич, несмотря на трупную расцветку длинноногих див, посмотрел бы с удовольствием – так мало осталось старику радостей жизни! Нет, на экране опять была настоящая порнография, в полном смысле этого слова: выступление какого-то чинуши из новых. Судя по толщине ряшки и по возрасту – из бывших комсомольских вожаков, лет эдак двадцать назад упоенно отбивавших ладони, когда он, лауреат и живой классик, выступал со сцены больших и многолюдных залов к разным памятным датам. Да-а-а… Было, было…
– Убери с экрана эту свиноматку в галстуке, Владислав! – скрипучим голосом потребовал старик, и сын без возражений повиновался, не глядя, как басмач из-за плеча, выбросив руку с пультом, только огрызнулся слегка:
– Где ты видал свиноматку в галстуке, пап?
Аналогия с басмаческим, на полном скаку, выстрелом была полной: толстяк, не договорив что-то маловразумительное и тягомотное, расплылся в кроваво-красном зареве, как будто разорванный в куски прямым попаданием крупнокалиберного снаряда, чтобы через мгновение смениться какой-то рекламой.
Полюбовавшись с пару минут на достижения западной промышленности в области стоматологии, диетологии и гинекологии, из-за психоделического смешения цветов выглядевшие чем-то совершенно сюрреалистическим, Сотников-старший высказал несколько едких замечаний относительно «блендамеда», йогуртов и тампаксов. В основном его сентенции, не лишенные старомодного остроумия, затрагивали полную взаимозаменяемость данных продуктов… Истратив заряд яда, старик решительно потребовал от Владислава «наконец, найти что-нибудь пристойное». Пристойное, после некоторых проб и разного рода реакции на них – от брезгливых плевков на паркет (опять мыть) до саркастического хихиканья, – было найдено на двенадцатом канале и оказалось какой-то музыкальной передачей. Передача состояла сплошь из демонстрации клипов, преимущественно исполнительниц слабого пола, разной степени обнаженности и активности перемещения по сцене (подиуму, капоту дорогого автомобиля, травяной лужайке, смятым простыням, почти обнаженному мужчине и так далее), поэтому возражений не вызвала.
Еще через десять минут, не услышав очередного одобрительного или, наоборот, разочарованного хмыканья, Владислав обернулся и застал мирную картину: сладко спящего в своем монументальном кресле отца. Из уголка широко открытого рта на покрытый седой щетиной подбородок стекала тягучая струйка слюны…

* * *

Владислав осторожно, чтобы не стукнуть ненароком, прикрыл дверь спальни, куда только что вкатил кресло со спящим отцом, и уселся на диван, бездумно уставясь в беззвучно дергающиеся на экране телевизора с отключенным звуком сине-зеленые тени. Вот и еще один день завершен: чем-чем, а бессонницей старик не страдал, это точно. Проспит как сурок часов до десяти утра! И опять, как обычно, «биологический будильник» его не разбудит. Хоть бы памперсы признавал, так нет: «буржуйское барахло», видите ли, да «позор». Будто под себя ходить не позор для заслуженного деятеля и лауреата. Боже мой, надоело-то как все это! Скорей бы уж…
Сотников-младший, устыдившись своих крамольных мыслей, мелко перекрестился и, тяжело поднявшись с дивана, вернулся к прерванной работе.
Естественно, ни о каких там электронах или квантах он не писал. Для фундаментальной науки кандидат физико-математических наук Владислав Георгиевич Сотников умер лет двенадцать назад, после радикального сокращения штатов «родного» НИИ. Как, впрочем, и наука для него. Чем только не пришлось заниматься эти двенадцать тоскливых лет, чтобы не протянуть ноги… Или все-таки одиннадцать?.. Мотался «бомбилой», пока местная братва за многомесячную задолженность «алиментов» не отобрала старенький раздолбанный «Жигуленок», едва не переломав хозяину руки-ноги (слава богу, жив остался)… Разгружал вагоны с самым разнообразным товаром от пачек дамских чулок до неподъемных говяжьих туш, сторожил чье-то добро, то ли нажитое, то ли украденное… Кратковременно «приподнялся» менеджером в каких-то «Рогах и копытах» весной памятного девяносто восьмого, чтобы после дефолта упасть на самое дно с непомерными долгами, которые росли и множились, как снежный ком… Вдобавок ко всему несколько лет назад ушла к богатому, молодому и красивому (вернее – смазливому) кавказцу, торговавшему каким-то барахлом для прикрытия истинной деятельности, о которой догадывались все вокруг, кроме МВД и ФСБ, супруга, напоследок оттяпавшая у бывшего мужа всю движимость и, соответственно, недвижимость.
Тогда, накануне пресловутого «Миллениума», Владислав и перебрался насовсем к отцу, у которого после смерти матери бывал лишь урывками, благо места в шести комнатах некогда престижного дома хватало с избытком. Старик этому обстоятельству обрадовался по-своему, в два счета уволив домработницу, верно служившую еще с тех самых пор, когда жива была мама, Татьяна Владиславовна, и которую Владик помнил с самых первых лет жизни. На старости лет «экономка» начала приворовывать хозяйское добро, считая (совершенно справедливо, нужно заметить), что прижимистый хозяин ей недоплачивает. После безобразнейшей сцены семидесятилетняя Варвара ушла, волоча два огромных тюка «своих» пожиток и так артистично подвывая, что Сотников-младший даже пожалел ее. Правда, жалость улетучилась сразу после того, как, проводя окончательную ревизию, он недосчитался пары небольших натюрмортов начала прошлого века из гостиной, увесистой серебряной сахарницы и еще множества мелочей, но шума все-таки поднимать не стал…
И потекли дни, похожие друг на друга, как пыльные фарфоровые слоники, цепочкой выстроившиеся на допотопном комоде в комнате матери. Поначалу Владислав еще пытался как-то устроиться в жизни, покупал пухлые справочники наподобие фолианта «Работа для всех», звонил в разные фирмы, бегал по адресам, записывался на всякого рода курсы и тренинги… Но постепенно, разуверившись, он махнул на все рукой и целиком посвятил себя отцу, превратившись в сиделку, прачку, медсестру и освоив еще десяток сопутствующих профессий.
После долговременной и кровопролитной баталии Сотникову-младшему удалось вырвать у старшего право распоряжаться пенсией, грошовой из-за всех инфляций и деноминаций, но до сберкнижки старик его так и не допустил. Денег же катастрофически и перманентно не хватало, поэтому, плюнув на угрызения совести, Владислав продолжил дело Варвары.
Он начал понемногу таскать в антикварные, букинистические магазины и на толкучки разного рода безделушки и старые книги, о которых отец, скорее всего, давным-давно позабыл. Давали за них мало, обманывали безбожно, да к тому же постоянно существовала опасность того, что примут за вора, схватят, как говорится, за локоть…
Вспомнив о том, как в детстве и юности, подражая отцу, пытался писать (не патриотическую и производственно-бытовую прозу, конечно, а фантастику, приключения…), Владислав в один прекрасный момент уселся за стол и положил перед собой чистый лист бумаги. Рассказ, вернее небольшая повестушка, написался как-то сам собой, простенький по сюжету, но увлекательный.
Главный герой – провинциальный скульптор-авангардист – наваял из подручных средств замысловатый монумент, украсив его для пущей привлекательности елочной гирляндой. После включения чуда-юда в сеть оказалось, что данный агрегат совершенно непонятным образом заставляет исчезать любые предметы, попадающие в «поле зрения» помятой спутниковой тарелки, присобаченной сбоку. Причем предметы эти исчезали бесследно и навсегда. Поэкспериментировав, герой понял, как использовать свое нечаянное изобретение, и открыл фирмочку по утилизации отходов.
Время шло. Став главой концерна по выпуску машин для безотходного уничтожения мусора, герой разбогател и отстроил на месте своей каморки роскошный дворец. Каково же было его удивление, когда однажды из ниоткуда стали появляться предметы, «уничтоженные» им десятки лет назад. Машина просто-напросто отправляла отходы в будущее. Сообразив, что страна скоро окажется заваленной барахлом под завязку и в качестве виновника укажут именно на него, герой решился на побег. Забравшись в пустую коробку из-под какого-то громоздкого агрегата, он вызвал машину-утилизатор и отправился вслед за мусором, надеясь, что через много лет страсти поутихнут. В конце пути он оказался на огромной площади, в центре которой возвышался огромный памятник ему самому, и изумленно прочел эпитафию: «От благодарных потомков предку, обеспечившему неиссякаемыми ресурсами сырья многие поколения…»
Словом, незамысловато, но занимательно. Сложнее всего было найти того, кто перепечатал бы данный опус хотя бы на пишущей машинке для подачи в редакцию. Но в конце концов после продолжительных мытарств, сумасшедших надежд и бездн отчаяния, чередовавшихся с завидным постоянством, свершилось… За этот труд один из научно-технических в недавнем прошлом журналов, ныне гибрид рекламного вестника с дайджестом зарубежных изданий, «отвалил» Владиславу гонорар, позволивший худо-бедно протянуть месяц-другой. Не без задней мысли редакция предварила рассказ вступлением, информирующим читателя о том, что «молодой автор» – сын того самого Сотникова, Лауреата и Героя, который… Слава богу, старик, кроме «Правды» и «Советской России», давно уже ничего не читал, иначе дни фантаста-дебютанта под родительской крышей были бы сочтены.
Писательский труд оказался неожиданно захватывающим, и теперь, исполнив свой сыновний долг, а иногда, как сегодня, и в процессе оного, Владислав хватался за бумагу и покрывал ее неровными строчками, иногда густо перечеркивая написанное и строча снова. Рассказы, хоть и с трудом, периодически удавалось пропихивать то в один, то в другой журнал, так что деньги со скрипом, но поступали. Наконец, в конце прошлого года, одно небольшое издательство тиснуло в формате «pocketbook» пухлый сборничек в мягкой обложке, который, приятно грея сердце автора, бывало, попадался ему на глаза то на одном, то на другом книжном прилавке…
За «малые формы» и платили мало, настоятельно рекомендуя взяться за что-нибудь более грандиозное, но духу на такое «кощунство» пока не хватало. Имелись, конечно, некоторые наброски, даже что-то такое складывалось в голове… Но на бумаге получалось или слишком куце, или, наоборот, пространно и скучно, словно в отцовских инкунабулах, сурово глядевших на святотатца пыльными золочеными корешками с застекленных полок книжных шкафов.
Но сейчас, как говорится, был иной случай. Воровато оглянувшись, Влад перекрестился про себя и прикоснулся пером (никаким, конечно, не пером, а банальной шариковой ручкой) к бумаге:
«Мансур оторвался от монитора компьютера, откинулся на спинку удобного эргономичного кресла, прикрыл утомленные глаза и с силой потер ладонями лицо, с неудовольствием ощущая первые признаки небритости, обычно проявляющиеся на щеках уже после обеда.
Как всегда, когда он трудился в дневное время, привычное для большинства, работа не клеилась совершенно…»

2

Мансур оторвался от монитора компьютера, откинулся на спинку удобного эргономичного кресла, прикрыл утомленные глаза и с силой потер ладонями лицо, с неудовольствием ощущая первые признаки небритости, обычно проявляющиеся на щеках уже после обеда.
Как всегда, когда он трудился в дневное время, привычное для большинства, работа не клеилась совершенно. Сова есть сова, господа, и оттого, что начальник хочет видеть ее жаворонком, веселой птичкой не станет, оставаясь угрюмым ночным обитателем. Угрюмым, но эффективным…
Мансур еще немного, почти не думая, потыкал пальцами в клавиатуру, пошевелил мышкой курсор на экране и, предварительно сохранив текст, решительно закрыл программу.
Как говорят русские, и здесь афористичные до предела: не хочешь ср… – не мучай ж… Грубо, но в самую точку. Ни Фирдоуси, ни бессмертный Омар Хайям не сказали бы точнее.
Курсор, как бы сам собой, побежал к иконке с разноцветным воздушным шариком, за которой скрывалась занимательная игрушка, на днях скачанная из Интернета, но нагружать лишний раз глаза, и без того в последнее время сильно беспокоившие, не хотелось.
Рахимбеков поднялся и, подойдя к панорамному окну, отдернул штору, пустив в полутемный кабинет яркий свет июльского дня, заметно перевалившего свой терминатор. С высоты семнадцатого этажа ползущие внизу разноцветные автомобили казались разноцветными мышами. Открыть бы раму, вдохнуть чистого воздуха…
«Не будь дураком, Мансур, – раздался, казалось над самым ухом, ехидный, как всегда, старческий голос. – Какой такой „чистый воздух“ может быть в этой провонявшей бензином и асфальтом дыре? Разве ты забыл родные горы, Мансур?»
Иллюзия присутствия в комнате дедушки была такой полной, что Мансур едва не обернулся с привычным возражением, но вовремя вспомнил, что дедушка Магомед в данный момент очень далеко отсюда.
«Какой шайтан понес старика в такую даль? – в очередной раз задал себе вопрос Мансур. – Ну не были миллионы и миллионы правоверных в Мекке, и ничего, живут себе на здоровье. Нет, понесло без малого столетнего патриарха в хадж…»
Мансур против воли тут же представил себе выдубленное злым горным солнцем и похожее, из-за множества глубоких морщин, на кусок старой сосновой коры лицо деда с его огромным породистым носом и мохнатыми, как горная полынь, бровями. Старик, насупившись так, что его выцветшие глаза совсем ушли под седую растительность, раздвинул было иссохшие губы, чтобы дать любимому внуку достойную отповедь, но тот замахал руками:
– Все, все, никаких дедушек, никаких хаджей, никаких споров!
Дверь, отделанная под красное дерево (а может, и впрямь из драгоценного тропического растения – кто знает, на что способен в своей великой милости уважаемый шейх Али-Ходжа), приоткрылась, и сквозь щелку просунулась умильная, как всегда, лисья мордочка Мустафы, личного секретаря Рахимбекова:
– Вызывали, господин?
Мансур сконфуженно махнул рукой на подхалима:
– Нет, Мустафа, занимайся своим делом. Это я так, про себя…
Секретарь согласно кивнул, но на всякий случай спросил:
– Может быть, чаю, господин?
Рахимбеков уже снова отвернулся к окну, бросив через плечо:
– Мне ничего не надо, Мустафа. Ты свободен.
Дверь без скрипа и стука затворилась, лишь легонько щелкнул язычок замка.
Чертов соглядатай, сын собаки! Непонятно, почему шейх приставил к нему именно этого скользкого, как змея (и такого же опасного, если прислушаться к мутным слухам, бродившим по коридорам и этажам Большого Дома), невзрачного на вид человека. Неопределенный возраст, неброская наружность, рабски-покорное обращение, на первый взгляд производившее впечатление эталона вежливости и услужливости. А может, как раз и понятно…
«Господин… чаю… – передразнил про себя умильную повадку Мустафы Мансур. – Знаем мы твой чай…»
Как хорошо было бы, если бы вместо этого скользкого червяка за стенкой сидела бы молоденькая смазливая девчушка… Нет, конечно, Мансур как истинный правоверный свято чтит законы Шариата и помнит слова уважаемого шейха Али-Ходжи, сказанные с глазу на глаз перед вступлением в должность, но…
Может, прогуляться, хотя бы немного? Благо режим у референта самого шейха Али-Ходжи свободный и он волен планировать свой рабочий день по собственному усмотрению. Время до намаза еще есть, а если и не успеет…
Додумывал крамольную мысль Мансур уже на ходу, накидывая невесомый белоснежный пиджак из чистого хлопка, если верить солидному «лэйблу» на нагрудном кармане.
– Мустафа, я пройдусь немного. Если меня будут искать, скажи, что я уехал по неотложным делам.
Мустафа уже распахивал дверь в холл, склонив прилизанную на пробор узкую головенку.
– Будет исполнено, господин. Желаю приятной прогулки.
Один из лифтов, как и обычно в такой час, был свободен и приветливо распахнул двери перед Мансуром. Нажав означавшую первый этаж клавишу с похожим на перо страуса завитком арабской цифры (настоящей арабской, не по названию), господин Рахимбеков повернулся к огромному зеркалу, занимавшему всю противоположную входу стену. Несколькими легкими движениями он поправил почти безукоризненную прическу и щегольские усики под «фамильным» носом, а потом, постаравшись, насколько это было возможно, втянуть изрядно выпиравшее брюшко, попытался придать себе мужественный вид. Получалось довольно плохо.
Несмотря на тридцать семь лет, исполнившиеся совсем недавно, – пору начала расцвета настоящего мужчины, – внешний вид этого самого мужчины оставлял желать лучшего. Нет, это не касалось лица или рук: там ничего предосудительного не было и в помине – джигит джигитом. Но вот живот… Несмотря на все ухищрения, тренажеры и диеты, вес Мансура давно перевалил все нормы, и теперь под легкой хлопковой тканью пиджака переливалось не менее пятнадцати килограммов совершенно лишнего жирка. Конечно, согласно канонам мужской красоты, живот совсем его не портит, даже, наоборот, придает солидности. Да и женщинам многим нравится, например, старшей жене Фаиме, да и любимая Танечка ничего не имеет против… Но девушки помоложе, увы, уже не кидают на Мансура таких взглядов, как бывало раньше. Да и выматывает все это донельзя: таскать на себе полтора десятка лишних килограммов – потливость, одышка, давление скачет, кардиограмма вот, семейного врача Карима Ибрагимбековича настораживает… Нет, пора серьезно взяться за свое здоровье и не манкировать советами эскулапов…
Невеселые думы прервал мелодично тренькнувший звонок лифта, остановившегося на первом этаже.
Пройдя по прохладному холлу и приветливо кивнув предупредительно вытянувшемуся в своей застекленной будке охраннику, явно изнывавшему в глухом черном мундире (кажется, Мадихан сегодня дежурит, хотя какая разница…), Мансур на ходу достал из нагрудного кармана пиджака темные очки и вышел под палящее солнце, сразу окунувшись в жару, духоту и не смолкающий ни на минуту городской шум.
Москва, как обычно в середине июля, растекалась от жары выброшенной на песок (или асфальт?) медузой…

* * *

Как все же режут глаз вывески на арабском языке, расплодившиеся на каждом шагу. Невразумительные, с грамматическими ошибками, просто некрасивые… Разве нельзя то же самое написать понятными большинству с самого детства литерами? Ну, можно и не только кириллицей, латинскими буквами, например. Все-таки будет корректнее как-то, не в Аравии же, не в Египте…
Да, Москва уже не та, что без малого тридцать лет назад, когда отец решил, наконец, перебраться в столицу тогдашней «империи». Мансур настолько ярко вспомнил свой первый день в школе, что кулаки сжались сами собой, а с губ невольно сорвалось грязное ругательство. Русское, между прочим, ругательство. Пресловутый русский мат, который никак не выветривается из памяти. Может быть, потому, что позволяет выражаться сильнее, имеет большую эмоциональную нагрузку…
«Чурка безъязыкая!.. Чурбан!.. Ишак чернож!..» – до сих пор стояли в ушах крики одноклассников, многие из которых причем тоже были далеко не славянами… Как Мансур выдерживал этот ад почти полгода, пока отец не перевел его в азербайджанскую школу, где большинство тоже косилось и дразнилось, но все-таки относилось если не к соплеменникам, то к единоверцам, к мусульманам?
Зато потом стало легче. К тому моменту, когда Мансуру вручили аттестат об окончании школы и вплотную встал вопрос о продолжении учебы в ВУЗе, отец уже был далеко не самым последним человеком в кавказской диаспоре Москвы. Давно уже в новеньком российском паспорте молодого Рахимбекова (даже национальность там, слава аллаху, не проставлялась) стояла московская прописка, здоровался за руку хорошо прикормленный земляками ректор не самого престижного, но весьма надежного, к тому же гарантирующего защиту от страшной Российской армии института, да и вообще обстановка способствовала…
Когда на памятных всем правоверным парламентских выборах второе место заняла Мусульманская Партия России, мало кто почувствовал судьбоносность этого события. Спешно созданная, в обход всех законов, «центристами», предвидевшими свой позорный провал из-за «горячего августа» и стремившимися любой ценой вырвать «думскую монополию» у левых и правых, объединившихся вопреки всем прогнозам и логике, ни у кого, кроме единоверцев, не вызывала симпатий, как, впрочем, и негативной реакции. Конечно, татары, осетины, чеченцы и представители десятков других «правоверных» национальностей своих избранников готовы были носить на руках, поздравляли друг друга, предвкушали, наконец, установление полного мира на Кавказе и в лениво закипавшем Поволжье. Но уже на первых заседаниях новой Думы в январе сплоченные «эмпээрцы» дали такой бой всем, включая пропрезидентское «болото», что…
Мансур улыбнулся, вспомнив, как уже через год, он, тогда восемнадцатилетний пацан, еще по-детски щуплый и восторженный, как молодой ягненок, бегал с зеленой повязкой на рукаве. Члену молодежного крыла МПР занятий хватало: разносить пачки газет и листовок, отпечатанных на дрянной бумаге где-то в подвале, стоять в оцеплении митингов и слушать, восторженно разинув рот, пламенные речи, произносимые, кстати, по причине разноплеменности собравшихся, на ненавистном русском языке, драться стенка на стенку с бритоголовыми скинхедами в черных кожанках…
Рахимбеков дотронулся до макушки: вот он, памятный шрам от прутка арматуры, едва-едва не раскроившей череп.
Учиться стало просто некогда. Потом, еще полгода спустя, – участие в «марше мира» с окраины в центр, то ли расстрелянном властями, то ли нет, но все-таки вылившемся в настоящее восстание, в ходе которого русские с запоздалым изумлением осознали, что в городе, почему-то упорно считаемым ими своим, они далеко не хозяева. Да и не только в городе…
Узнав о волнениях в столице, всколыхнулась вся страна, вернее, весь этот конгломерат давно уже полунезависимых областей, краев и республик, с некоторых пор называемых губерниями, населенный в большинстве своем вечно пьяным, безграмотным быдлом, гордо называющим себя великой нацией. Будто у кого-то были сомнения в том, что именно правоверные мусульмане, сохранившие единство, и есть истинные наследники великого Советского Союза. Татарстан и Башкортостан, Осетия и Якутия, Дагестан и Хакассия… Правоверные оказались повсюду, а движения русского медведя, последние десятилетия самодовольно уповавшего только на давно проржавевшие ракеты с ядерными боеголовками, направленные на «внешнего врага», смахивали на агонию… Да, веселое было время, незабываемое!
Мансур, выплывая из сладких воспоминаний, слегка покосился на лацкан пиджака, где рядом с золотым почетным значком МПР поблескивала, заставляя встречных почтительно кланяться, зеленая розетка Ордена Полумесяца, высшей награды Правоверной Федерации. О многом говорившее сочетание…
«Нет, Москва явно стала напоминать Каир: такая же большая и бестолковая…» – пробормотал Мансур, едва успев отскочить в сторону от мощного бампера джипа с затемненными стеклами, не обратившего никакого внимания ни на знак и разметку пешеходного перехода, ни на кавалера Ордена Полумесяца. Судя по слегка помятому радиатору четырехколесного шайтана – слава Аллаху, что все-таки успел отскочить… Наметанный взгляд бывалого снайпера (дома, на почетном месте, на ковре, рядом с дедушкиным подарком к совершеннолетию – старинным, украшенным потемневшей серебряной насечкой кинжалом, которым пращуры резали глотки неверным еще в первую кавказскую войну – больше двухсот лет назад, висит видавшая виды потертая СВД с прикладом, сплошь усыпанным серебряными гвоздиками. И, надо заметить: это не первая винтовка – первую, пропавшую после госпиталя, он так и не отыскал!) мгновенно «срисовал» номер джипа, прочно записав его в памяти. Надо будет не забыть, позвонить дяде Кожахмету, чтобы разобрался с этими отмороженными лихачами по-своему, по-горски… Наверняка какие-нибудь провинциалы – крымчаки или сибиряки: понаехали, понимаешь, в столицу… Жаль, что подземные переходы после памятного терракта «пяти двоек» (2 февраля 2022 года, когда при страшном взрыве в переходе под проспектом Героев Джихада разом погибло более полутысячи правоверных) разом закрыли, а надземных еще не построили…
После того как проезжая часть проспекта Шамиля (как бишь он раньше, при русских-то назывался? Новый Арбат? Да, вроде так, хотя название вполне мусульманское – «Арбат»…) все-таки осталась позади, Мансур присел за крайний столик какой-то чайханы под открытым небом, манивший тенью пестрого зонтика. Отдуваясь от жары, он призывно пощелкал в воздухе пальцами, предвкушая бокал чего-нибудь холодного, шипучего, со льдом… Официант, как всегда в таких заведениях, появился словно из-под земли, со своим неизменным:
– Чего изволите, уважаемый?
Крымчак, конечно, вон какие глазки узенькие, хитрые. Эти точно самые ловкие – выжидали дольше всех. Где ж вы были-то, когда мы плечом к плечу, не жалея своей крови?..
– Бокал газировки какой-нибудь со льдом. И без красителей там. «Лейлу» или «Исфахан» неси. Да поживее…
Халдей испарился. Халдей… Надо же, какое слово припомнилось вдруг странное. Так, кажется, ресторанных холуев звали. Давно еще, при русских? А казалось, что давным-давно забыл…

* * *

– Куда прете, бараны чернож..? – Бородатый громила в синей фуражке с золотым околышем и таком же синем, обшитом желтым галуном костюме, расставив в стороны длинные руки, грудью закрывает вход в заведение. – Не видите, русским языком написано: «Закрыто на спецобслуживание». Шары наглые протереть вам, что ли?
– Слушай, дорогой, не кипятись, да? – Рамазан, как всегда в таких случаях, нещадно утрирует кавказский акцент. – Зачем обидно говоришь, да?
Мансур нерешительно теребит его за рукав:
– Ром! Пойдем отсюда…
Рамазан Бероев поворачивает к нему красивое смуглое лицо с тоненькими ухоженными усиками – его гордостью и тайной Мансуровой завистью:
– Не мешай, да? Иди лучше девчонок займи, пока я с этим халдеем разбираюсь.
Занять девчонок, откровенно скучающих у рамазановского «Ауди-100», Мансур готов всегда, тем более, конфликтовать с таким вот привратником он пока робеет. Ромке хорошо: он в Москве родился, все тут знает, все у него схвачено, папа – какая-то шишка высокая в «Газпроме»…
Развлекая Альбиночку и Зарину бородатыми анекдотами, старательно вызубренными для таких случаев – что делать, если за четыре с лишним года он еще не очень крепок в этом проклятом русском, – Мансур поминутно поглядывает на Рамазана. Тот уже успел завладеть вниманием неприступного стража ворот «Бухареста», в студенческом просторечии – «Бухаловки», и что-то вполне по-дружески нашептывает в снисходительно подставленное ухо. Как всегда, сам процесс «совращения» местного Азраила Мансур, давно мечтавший научиться так вот, легко и просто, преодолевать любые, непреодолимые на первый взгляд кордоны и препоны, проморгал. Виной тому была, как всегда, Альбина, лениво поправившая ворот свободной блузки, чересчур обнаживший круглое молочно-белое плечико, усыпанное многочисленными рыжими веснушками, крохотными, как перчинки… Когда он, сглотнув слюну, отрывает наконец остановившийся взгляд от глубокого выреза, Ромка уже призывно машет рукой, а халдей почтительно сторонится, встав чуть ли не по стойке «смирно» и украдкой пряча что-то в огромный накладной карман пиджака.
– Проходите, гости дорогие, чувствуйте себя в нашем заведении как дома, – радушной скороговоркой частит неожиданно разговорившийся швейцар, обнажая в приветливой улыбке все шестьдесят четыре зуба (именно так, шестьдесят четыре – как у акулы!).
Только глаза его почему-то остаются холодными. Как у той же акулы – будто острые стальные буравчики…

* * *

– Ваша «Лейла», уважаемый! – Сладкий как сама «Лейла», газированная минеральная вода с лимонным ароматом, халдей-крымчак застыл у столика важного посетителя в угодливом полупоклоне, оторвав от воспоминаний.
Чем тогда все закончилось в «Бухаловке», трахнул он Альбиночку (Слово-то какое – «трахнул»! У этих русских в языке даже определения приличного не нашлось для величайшего в жизни человека акта, тысячи раз воспетого на Востоке, – либо голимая медицина, либо грязная похабщина) в тот вечер или позже, Мансур совершенно не помнил. Запомнилось только странное прозвище швейцара, наверняка бывшего или настоящего агента всесильной тогда службы безопасности, оказавшейся на проверку колоссом на глиняных ногах, да пистолетные стволы его глаз…
Реальное сопротивление правоверным, многие из которых, чуть ли не каждый третий, прошли школу Карабаха и Осетии, Абхазии и Чечни, тогда оказали не широко разрекламированные спецслужбы (впрочем, и среди «спецов» нередко встречались настоящие бойцы). Да и давно купленная с потрохами милиция и регулярные войска были не на высоте. Костью в горле правоверных стала простая русская молодежь – в подавляющем большинстве простые парнишки с рабочих окраин столицы и из городков и поселков области. Причем далеко не раздутые прессой «скинхеды»… Однако перевес все-таки был не на их стороне – основная масса обывателей трусливо попыталась отсидеться, надеясь неизвестно на что. Жирные, покорные свиньи…
Настроение смаковать «Лейлу», показавшуюся вдруг какой-то горькой, к тому же противно и приторно попахивающей чем-то химическим, пропало совершенно. Залпом выхлебав мутновато-белесую жидкость и со стуком поставив запотевший бокал, о тонкие стенки которого дружно звякнули только-только начавшие таять кубики льда, Мансур поднялся и брезгливо швырнул на пластиковую столешницу мятую мелкую купюру (сойдет и бумажка – нечего баловать настоящими деньгами эту мелкоту). Не обращая больше внимания на униженно рассыпающегося в благодарностях официанта, Мансур, потирая занывшую вдруг ни с того ни с сего левую сторону груди, неторопливо пошел дальше, направляясь к мечети. Пока безымянной мечети, поскольку о название для нее все еще ломали копья «избранники народа» в городском собрании, почти точной копии стамбульской Ахмедие, взметнувшей свои тонкие минареты чуть ли не на сотню метров. Скоро все-таки намаз, и не хотелось бы…
Перед глазами все еще стояли окровавленные, бритые наголо головы с оттопыренными ушами и лицами, неузнаваемыми из-за предсмертных гримас, которые они, тогдашние мальчишки, перемазавшись в крови будто мясники, стаскивали в одну огромную кучу. А потом швыряли, как арбузы, толстому Ибрагиму, который, стоя наверху, ловил их на лету и с шутками-прибаутками аккуратно укладывал в пирамиду…
– Апофеоз войны! – ухмыляясь сообщил тогда Мансур обвешанному пулеметными лентами Рамазану, зеленая «бандана» которого казалась совсем черной от чужой крови. – Был такой русский художник в девятнадцатом веке – Верещагин!
– До апофеоза еще далеко, Мансур, – серьезно заметил тогда Ромка, тащивший под мышками сразу два упрямо выскальзывающих «арбуза». – Таких вот пирамид придется построить ох как много…
Какая мерзость в голову лезет! Нельзя входить в дом Божий с такими мыслями.
Чтобы не только отвлечься, но и совершить угодное Аллаху дело, Мансур, порывшись в карманах, начал швырять медяки нищим, разной степени оборванности и убожества, полотно, как голодные вороны, обсевшим мощенную разноцветными фигурными плитками дорожку, ведущую к белокаменному ажурному порталу мечети. Не поднимая глаз, те проворно хватали тощими и черными от грязи, действительно похожими на птичьи лапы, руками милостыню и молниеносно запихивали куда-то в лохмотья, превознося на все лады благодетеля.
Ларьков и киосков понастроить тут городские власти не дали, чтобы не оскорблять центра города подобной ерундой, неизбежно тянувшей за собой грязь и криминал, и за этим рьяно следили полицейские.
Подтянутые фигуры в глухих черных мундирах, щедро украшенных блестящими аксельбантами, пестрыми нашивками и огромными золотыми звездами на погонах (если судить по размеру звезд – каждый чуть ли не маршал в старой российской воинской иерархии), маячили вокруг в изобилии. Нищих хотя и не гоняли, то ли боясь накликать на себя гнев Аллаха Вседержащего, то ли – «крышующих» бандитов, но порядок какой-никакой поддерживали.
С преступностью, увы, несмотря на громкие заявления главы столичной полиции бригадного генерала Мунирова, министра Общественного Порядка господина Гассан-заде и даже Самого Президента и Шахиншаха, справиться никак не удавалось, да и нереально это при такой коррупции. Пресловутые «лица немусульманской национальности» (даже, боже упаси, славяне!), например, выложив несколько золотых перед каким-нибудь чиновником средней руки, легко получают не только паспорта на всякого рода вымышленные имена и фамилии, но и вид на жительство в столице! Что же говорить о бандитах, которые редко показываются на поверхности, предпочитая темные подворотни своих негласных «ареалов» на окраинах сильно разросшегося мегаполиса, упирающихся в малопроходимые до сих пор леса? Тот же Гассан-заде постоянно вещает о «славянском лице» московской преступности.
Площадь перед мечетью, огражденная легкой ажурной оградой, закамуфлированной цветущими кустами, увы, оказалась почти полностью заполнена народом. Повернуть, что ли, назад? Нет, не дело это. Раз решил, то нужно идти.
Мансур прошел в воротца, возле которых скучал полный поручик с двумя серебряными «генеральскими» звездами на черных погонах, делающий вид, что вовсе не следит за датчиком магнитного детектора, которым и являлась ажурная арка ворот. Храм храмом, а осторожность прежде всего. Завидев блеснувший на лацкане пиджака входящего значок, страж ворот резво взял под козырек черного берета с огромной кокардой, безуспешно пытаясь втянуть объемистый живот, на что Мансур только важно кивнул: пусть тянется – лишняя физкультура ему явно не помешает.
Опасения оказались лишними: люди как-то ненавязчиво, незаметно расступались перед неспешно шагающим Рахимбековым, с молчаливым уважением уступая ему дорогу, и ко входу он подошел, будто ступая по почетной зеленой ковровой дорожке.
Мечеть встретила его полумраком и приятной, живительной после давящего уличного зноя прохладой. Скинутые на пороге привычным движением туфли, тут же подхваченные невидимым служителем, исчезли, другой, с низким поклоном, протянул в раскрытых ладонях белоснежную тюбетейку, и Мансур в одних носках вступил на ведущую внутрь широкую, действительно устланную ворсистым ковром лестницу.
Огромный зал, освещенный мягким светом, струящимся из-под купола, поддерживаемого двумя рядами тонких изящных колонн, устланный мягким ковром и заполненный правоверными самого разного вида и возраста, встретил Рахимбекова едва ощутимым ароматом благовоний и чуть слышной музыкой, струящейся ниоткуда… Мансур, задумчиво глядя на молящихся, опустился на низкую резную скамеечку у стены, с которой при его приближении вскочил какой-то молодой раскосый азиат – казах или уйгур. До времени намаза оставалось еще несколько минут и, прежде чем отдаться религиозному экстазу, он хотел немного привыкнуть к атмосфере мечети, уже несколько подзабытой в светской запарке. Здесь он за два года, несмотря на неоднократно даваемые себе многочисленные обещания, еще ни разу не был.
«Давненько ты не посещал сей дом, Мансур! – снова раздался над ухом бестелесный дедовский голос. – Аллах, наверное, сильно удивился, увидев тебя тут!»
Снова мучительно захотелось оглянуться, хотя за спиной, и он это отлично знал, кроме резного мрамора, не было ничего.
«Ты зря ехидничаешь, дедушка, – мысленно ответил деду Мансур. – Я не посещаю мечеть не оттого, что не верю, а по хорошо известным тебе причинам. Оттого, что я редко бываю в храме, я отнюдь не становлюсь гяуром».
«Ну извини, я не хотел тебя обидеть… – протянул дед. – Я просто удивился… Как и Аллах!»
«Не богохульствуй, дед!» – строго заявил Мансур.
Что ответил дедушка Магомед (не от этого ли имени у него такие фамильярные отношения со Вседержителем?), осталось неизвестным, потому что нежно льющаяся музыка сменилась громкой песнью муэдзина, разом оборвавшей многоголосый гул. Подчиняясь всеобщему порыву, Мансур поднялся со своего места, занимая место для молитвы. Краем глаза он вычленил из разноплеменной массы, окружавшей его (тут были и совершенно чернокожие выходцы из дальних южных краев, и светловолосые поволжцы, и раскосые степняки, между которыми лежал весь диапазон оттенков волос и кожи), знакомую фигуру. Неизменный Мустафа, сложив ладони на груди, готовился вознести личную молитву, словно не замечая стоявшего в двух шагах господина.
«Вот ведь неугомонный! – мелькнула в мозгу крамольная мысль. – И тут не отстает от меня, паршивый…»
Закончить совершенно неуместную в доме Бога фразу помешала оборвавшаяся на высокой ноте песнь муэдзина. Внимая возникшему перед молящимися правоверными мулле, Мансур поклонился в первый раз, выбирая место, куда преклонит колени…

3

– Добрый день! Можно?
На редкость жизнерадостную физиономию, просунувшуюся в приоткрытую дверь кабинета сразу после короткого невнятного стука, назвать привлекательной мог только очень политкорректный человек. Профиль сатира, в котором великолепный нос имел лидирующее значение, темно-карие, навыкате, глаза и пышная шевелюра, состоящая из иссиня-черных тугих завитков, у всех остальных вызвали бы в памяти, скорее всего, навязчивый мотивчик, известный под сакраментальным названием «Семь-сорок».
«Как к себе домой или к приятелю-собутыльнику какому… – невольно пронеслось в мозгу у хозяина кабинета. – Даже пару секунд не подождал постучамши, хотя бы из элементарной вежливости!»
Кабинет был пусть и небольшой, зато отдельный и уютный, укомплектованный не только компьютером и всей положенной по штату оргтехникой, но даже сверхштатным кондиционером (стареньким, громоздким, Бакинского производства, но исправно функционирующим), оставшимся от ушедшего на повышение предшественника. А вот секретарши, хотя ее как раз и не хватало по целому ряду причин, как объективного, так и субъективного характера, ему не полагалось совершенно определенно.
«Чего ему нужно? Без двадцати минут шесть!»
– Здравствуйте. Вы ко мне? – Совершенно глупый вопрос, но Александр, как звали столоначальника, спешил и всем своим видом желал показать неожиданному визитеру, что его здесь, мало того, не ждали, но и видеть-то не особенно хотят, при этом оставаясь предельно корректным и вежливым, как и подобает работнику столь уважаемой службы.
«Разделаюсь с этим… посетителем за пять минут и – по коням!» – все-таки решил майор Маркелов, как оказалось, довольно самонадеянно.
Увы, не всем нам дано предугадывать, куда заведут опрометчиво и в спешке принятые решения…
– Проходите. – За внешней индифферентностью тона и выражения лица майор попытался скрыть явную неприязнь, которую внушал ему посетитель столь характерной внешности. – Чем обязан?
Вошедший, без всякого спроса, плюхнулся на стул для посетителей, хотя садиться ему никто не предлагал, и придвинулся вплотную к столу. При этом он фамильярно закинул острый локоть, обтянутый не первой свежести клетчатой рубахой с расстегнутыми и подвернутыми манжетами, на разложенные бумаги и едва не столкнул на пол монитор.
– Разрешите присесть? – поинтересовался визитер, откидываясь на спинку стула, жалобно взвизгнувшего под тяжестью без малого двухметрового нескладного тела, хотя и состоявшего, на первый взгляд, из одних лишь мослов. Худые джинсовые колени возвышались почти вровень со столешницей так, что на одном из них наметанный глаз бывшего оперативника различил аккуратно заштопанную прореху.
Александр решил замять запоздалый вопрос по причине его явной неуместности и ответил в манере собеседника:
– Вы по повестке? – Он протянул ладонь, нетерпеливо пошевеливая пальцами. – Давайте, я отмечу пропуск.
Незнакомец недоуменно воззрился на начальственную длань и вдруг крепко ухватил огромной костлявой лапищей, поросшей с тыла черной шерстью, и затряс с радостным криком:
– Иванов Геннадий Михайлович! А вас, простите, как звать-величать?
– Чего-чего? – майор Маркелов был так потрясен услышанным, что решил переспросить: – Как, вы сказали, ваша фамилия?
Пришелец самодовольно ухмыльнулся, показав зубы, которые принято называть лошадиными, и повторил:
– Иванов Геннадий Михайлович! Вам паспорт показать?
– Д-да, покажите, пожалуйста, если вас не затруднит…
Нет, визитер явно его не разыгрывал: в паспорте, правда уже с некоторых пор недозволенного старого образца, ясно значились не только дважды повторенные минуту назад фамилия, имя и отчество, но и четко вписанное в пятую графу лаконичное определение: «русский». Остальные данные майор «срисовал» чисто автоматически: «Надо же, одного со мной года!..»
Получив назад неопрятного вида документ и пряча его в джинсовую жилетку, казалось сплошь состоящую из многочисленных карманов на пуговичках, кнопках, молниях (один был даже заколот приличных размеров английской булавкой), необычный Иванов сообщил:
– Я не по повестке, товарищ… гражданин… Вы не подскажете, как к вам в конце концов обращаться, господин э-э-э… майор?
Вот же непосредственная личность!
– Можете обращаться по имени-отчеству, – как можно суше разрешил Маркелов. – Меня зовут Александр Николаевич.
– Какое славное русское имя! – обрадовался гражданин Иванов и снова протянул руку: – Будем знакомы!
– Я тоже очень рад, – незаметно убирая под стол правую руку, пальцы которой все еще ныли от богатырского рукопожатия, сообщил Александр. – И все же, чем, так сказать, обязан?
Минутная стрелка настенных часов, висевших как раз над головой Геннадия Михайловича, за всеми этими церемониями уже пересекала число «11». Блин! Он уже опоздал!
– Я же и говорю вам: я не по повестке. Я, так сказать, по зову сердца…
«Этого следовало ожидать! – мысленно воздел очи горе майор, внешне оставаясь бесстрастным. – Еще один новоявленный добровольный сексот. „По зову сердца“. Надо же! Формулировочка!.. Стоило тратить столько времени на предварительные ласки, так сказать. Может быть, еще успею, если на такси?»
– Вынужден вас огорчить, Геннадий Михайлович, – попытался он придать голосу сочувственный тон. – По поводу трудоустройства, пожалуйста, в двести восемнадцатый кабинет. Здесь спуститесь по лестнице на второй этаж, потом по коридору…
Иванов так резко подался вперед, будто бодаясь, что Александр вынужден был отшатнуться, чтобы уберечь лицо («Припадочный, что ли? А может, явный псих?»), но был схвачен обеими руками за рукав пиджака.
– Да не наниматься я к вам пришел! – заорал странноватый гость («Какой еще „странноватый“? Отморозок полный!»). – Вот, смотрите!..
На стол перед Маркеловым хлопнулась, выбросив из-под обложки облако едкой бумажной пыли, старинного вида канцелярская папка с типографской надпечаткой «Дело №…» и выведенным порыжевшими полурасплывшимися чернилами многозначным номером. Но сам номер как-то не отложился в мозгу отчаянно чихавшего майора. В глаза бросилось другое: в верхнем углу картонной обложки имела место быть пара несколько смазанных и выцветших, но все же читаемых штампов и один ярко красный – поверх всех.
Верхний фиолетовый гласил: «СПЕЦАРХИВ. КАТЕГОРИЯ „А“», второй, буро-красный, будто запекшаяся кровь: «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО. ХРАНИТЬ ВЕЧНО», а третий, почти свежий: «СНЯТО С ХРАНЕНИЯ 25 апреля 1993. ПЕРЕДАНО…»

* * *

«… чего нарком Ежов пожал плечами и уверенно заявил:
– Никакой Зиновьев не ренегат, он никогда и коммунистом-то настоящим не был. Мы считаем, товарищ Сталин, что Зиновьев обычный, ничем не примечательный агент английской или французской разведки, завербованный во время эмиграции. Да и по национальности он не русский… Прошу прощения, товарищ Сталин…
Сталин продолжал прохаживаться по кабинету, тяжело, но совершенно неслышно, будто огромный кот, ступая мягкими кавказскими сапогами. Знаменитая трубка в его руке, еще не зажженная, чуть заметно подрагивала.
– Ничего, товарищ Ежов, продолжайте.
Приободрившийся Ежов подтянулся, отпуская от греха подробности.
– У нас есть сведения… Неопровержимые сведения, – усилил он нажим. – Что и Зиновьев, и Рыков в бытность свою за рубежом были очень дружны с некоторыми известными лицами английской и французской разведки, например с Джорджем Мак-Айлендером, главным резидентом английской „интеллинджент сервис“ в Женеве, Рандольфом Брендерсом, репортером лондонской газеты „Таймс“, как известно связанным с разведкой, Франсуа Дюроком, репортером французского журнала…
– А вам известно, товарищ Ежов, – усмехаясь в рыжеватые усы, спросил Сталин, – что Владимир Ильич тоже, до революции, некоторое время жил в Женеве? И с Франсуа Дюроком они, как мне помнится из рассказов товарищей, любили выпить хорошего вина… Не хванчкары, конечно… Почему вы так побледнели, товарищ Ежов?
Ежов лихорадочно искал выход из сложной ситуации.
– У вас есть конкретные предложения, что нам делать с этими предателями? – Сталин со вкусом, сочно выговорил последнее слово. – С этими засранцами, Зиновьевым и Рыковым. Как нейтрализовать их антипартийную деятельность?
Ежов судорожно повел головой, ему вдруг страшно начал жать тесный воротник мундира. „Расстегнуть бы хотя бы пуговку!..“ – пронеслось в голове этого маленького человечка.
– Запомните раз и навсегда, товарищ Ежов: мы не авантюристы. Мы не придумываем себе врагов. Мы находим врагов и караем их безжалостно. Будь они русскими, будь они евреями… – Сталин подошел к председателю Комиссии партийного контроля вплотную и взглянул своими желтыми кошачьими, только с круглым, а не вертикальным зрачком глазами в бегающие глаза собеседника. – Будь они грузинами. От этого предложения за версту отдает эсеровщиной. Индивидуальный террор не выход, – повернулся он спиной к разом вспотевшему Ежову, продолжив свою неспешную прогулку по кабинету. – У вас есть конкретные предложения, как нам лучше всего расстроить планы врагов, а потом и покарать их по всей строгости советских законов?
– У меня есть три предложения, – быстро проговорил Ежов, еще надеющийся переломить ход беседы в свою пользу. – Первое, коренным образом улучшить работу…»

– Ну и что тут такого? – спросил Александр Иванова, нервно бегавшего по небольшому, четыре шага в ширину, семь в длину, кабинету, отрываясь от чтения и закрывая папку, заложив предварительно страницу пальцем. – Обычный роман из эпохи Культа Личности. Я и не такое, помнится, читал в свое время. «Дети Арбата», например, или…
Геннадий Михайлович остановился, не закончив шага, и на прямых ногах, словно журавль, повернулся к майору.
– А как он, по-вашему, попал в спецхран?
– Ну… Арестовали, например, автора «энкавэдэшники» за подобный «опус», тройка осудила, поставили к стенке или дали стандартные «десять лет без права переписки», что, собственно говоря…
– Какие у вас богатые познания в терминологии той далекой эпохи, Александр Николаевич! – саркастически заметил Иванов. – Вы на обложку посмотрите, на обложку…
– А при чем здесь обложка? – спросил Александр, невольно опуская взгляд на обложку. – Обложка как обложка…
Окончание предложения как-то само собой замерло не родившись: на еще одном полустертом чернильном штампе, гласившем «Принято на хранение …… года», от руки, старомодно-витиеватым писарским почерком значилось: «15 ноября 1926»…
– Как это?.. – поднял взгляд на Иванова майор.
– А вот так, Александр Николаевич! – Архивариус просто цвел и выглядел довольным донельзя, будто фокусник-виртуоз, на глазах изумленной публики вытащивший из черного цилиндра парочку живых голубей, кролика и целую гирлянду разноцветных воздушных шариков.
Только что, минут пятнадцать – двадцать назад, Геннадий Михайлович с трудом убедил майора, уже открыто злившегося на явного виновника и непосредственную причину предстоящих ему неприятностей на амурном фронте, прочесть хотя бы пару страниц из открытой наугад рукописи, как оказалось содержавшейся в папке. Между прочим, гражданин Иванов оказался научным работником архива, о чем гласило предъявленное удостоверение, да не простым, а кандидатом исторических наук.
– Не может быть этого. – Майор снова углубился в чтение, то перелистывая страницы целыми пачками, то надолго застывая над приковавшим его внимание отрывком.
Рукопись, на 1278 страницах, четко, без единой помарки или ошибки, была написана (не напечатана, а именно написана!) слегка расплывшимися синевато-бурыми чернилами на серо-желтых, хрупких и осыпающихся по краям листах, очень убористо, с узенькими полями, причем на двух сторонах. Видимо, бережливый автор очень экономил бумагу. Титульный лист, украшенный несколькими неразборчивыми печатями и штампами, гласил: «Георгий Сотников. Восхождение. Роман».
Читать текст оказалось довольно легко, в отличие от множества рукописных материалов, читанных майором ранее. Глаз быстро привыкал не только к несколько непривычному начертанию букв и встречающимся местами всяким дореволюционным «ятям», «фитам» и «ижицам», поначалу режущим глаз. Сложность заключалась даже не во вкрапленных то там, то здесь перлам старинной орфографии, типа «мужескаго», «всея» и так далее.
Самым невозможным, непостижимым оказалось само содержание хрупких страничек.
Роман, написанный, если верить дате, аккуратно проставленной на последнем листе рукописи, весной 1922 года, повествовал о восхождении к вершинам власти Иосифа Сталина. Того самого Сталина, который в это время был всего лишь скромным секретарем Центрального Комитета, пусть и с приставкой «генеральный», то есть занимал чисто номинальную должность, только через многие годы ставшую высокой и почетной.
Однако странности на этом не кончались: страницы рукописи пестрели именами и фамилиями людей, во времена написания рукописи бывших никому не известными, а возвысившихся только через десятилетия. Наоборот, люди, в то время известные и, выспренно говоря, «великие», были выписаны с каким-то пренебрежением. Карикатурой выглядел, например, Троцкий, представленный этаким Бонапартиком, интриганом, метившим в новые «советские» самодержцы и носящимся со своей идеей-фикс (пресловутой «мировой революцией»).
Да что говорить: Ленин, сам Владимир Ильич, упоминался в тексте всего только несколько раз и то в гротесковом виде едва живой бессловесной куклы, заточенной в Горках и ничего не решавшей. Зато дата его смерти была точной, как и описание похорон на лютом морозе. И все другие даты не расходились с известными. Детально описывался период НЭПа, коллективизация, великие стройки, репрессии, наконец, Великая Война… Лишь кое-что немного отличалось от общепризнанного, например взаимоотношения Иосифа Виссарионовича и Кирова, некоторые нюансы финской войны, роль маршала Жукова в достижении Победы… При всей своей документальной точности книга оставалась явно художественным произведением: персонажи ее любили и ненавидели, совершали героические поступки и подлости, предавали и приносили себя в жертву… Сталин при этом выводился далеко не идеальным героем, этаким «рыцарем без страха и упрека», как можно было ожидать по названию, а вполне реалистическим персонажем истории (впрочем, тогда еще недалекого будущего), в чем-то даже излишне обыкновенным. Казалось, автор, двигаясь по времени рядом с центральной фигурой романа, бесстрастно и подробно, во всех достоинствах и неприглядностях, словно объектив кинокамеры, фиксирует все его успехи и просчеты, озарения и ошибки, человечность и беспощадность…
Дальше – больше.
Трагическим для Иосифа Виссарионовича мартом 1953 года роман отнюдь не завершался. На нескольких сотнях страниц автор отмерил своему герою еще почти пятнадцать лет жизни. За эти полтора десятилетия вождю удалось практически полностью уничтожить свое окружение, погрязшее в интригах, и сплотить вокруг себя новое, позволившее ему удачно пережить несколько покушений и совершить массу великих дел. Советский Союз, под руководством Вождя, ввязался в ядерную войну (и все-таки выиграл, между прочим!) с Соединенными Штатами, перекроил под «социалистический лагерь» всю Европу без остатка, мирно ассимилировал Китай и Индию, запустил щупальца в Африку и Южную Америку, превратившись в действительно мирового гегемона. В финале Сталин тихо скончался в 1967 году в зените славы, удалившись от дел и передав власть сыну Василию – новому некоронованному императору…

* * *

– Подделка, однозначно! – заявил во всеуслышанье Александр, захлопнув бегло, как ему показалось, просмотренную папку с рукописью.
За единственным окном кабинета уже давно стемнело и зажглись фонари. Часы на стене показывали без четверти час. Иванов, сладко посапывая, дремал, оседлав свой стул и положив буйну головушку на сложенные на его спинке руки. Последнее бодрое замечание майора вырвало кандидата наук из объятий Морфея, заставив встрепенуться.
– А?.. Чего?.. – спросонья ничего не мог понять архивариус, изумленно озирая незнакомое помещение. На лбу его, сразу над бровями, пунцово светился след от неудобной «постели».
– С добрым утром! – от души поздравил его Маркелов, с кряхтением вылезая из-за стола и с наслаждением, до хруста в позвоночнике потягиваясь, а затем раз десять присел, разминая затекшие от долгого сидения мышцы. – По домам пора!
– Да, да, конечно… – немилосердно зевая и чуть не выдирая с корнем протираемые глаза, честно пытался прийти в себя Иванов.
Окончательно привела его в чувство только чашка растворимого, но крепкого кофе, заваренного майором, наскоро вскипятившим остатки воды из графина в электрическом китайском чайнике. Сие небесполезное приспособление вместе с банкой кофе хранилось в одной из массивных тумб стола. Кроме этого там имели место початая пачка сахара, целлофановый пакет с парой-тройкой раскрошенных печенок и другие нехитрые и нескоропортящиеся харчи, которые Александр не боялся пожертвовать управленческим тараканам. Напоив гостя кофе, майор быстренько вытурил его за порог и вышел сам, заперев за собой дверь и поставив «секретку», согласно инструкции.
По лестнице, ведущей к проходной с дремавшим в своем «аквариуме» преклонных лет вахтером Никодимычем, два без малого сорокалетних мужчины спускались уже как старые друзья. Иванов что-то горячо рассказывал, размахивая длиннющими, как перекладины семафора, руками, поминутно хватая собеседника, то за плечо, то за рукав, а Александр, наоборот, шел молча, слегка покачивая пластиковым пакетом с загадочной папкой, слушая архивариуса вполуха и переваривая только что прочитанное. В мозгу понемногу зрел план неких действий, мероприятий…
Очнулись собеседники только у дверей закрытой на ночь станции метро.
– Черт, закрыто уже все! – в сердцах вырвалось у Маркелова, шарившего по карманам в поисках сигарет, последняя из которых была, незаметно для него самого, выкурена еще за чтением рукописи, а смятая пачка автоматически выброшена в урну. – Тебе куда?
Как-то, совершенно незаметно друг для друга, мужчины перешли на «ты», отбросив всякие «парижские политесы», как выразился Геннадий.
– В Выхино… – уныло протянул Иванов, повесив свой «готический» нос (ни римским, ни греческим назвать такой «рубильник» язык не поворачивался). – Да еще от метро на автобусе три остановки…
– Ого! Если трусцой нарезать, то к полшестому точно будешь… где-то на полдороге.
Геннадий еще раз вздохнул, понурив курчавую голову.
– А тебе?
– Да мне-то рядом… По сравнению с тобой, конечно. На Бауманскую.
Тоскливейшая серия вздохов, вяло протянутая ладонь.
– Везет некоторым. Ну, давай краба…
Александр с минуту глядел вслед ссутулившемуся архивариусу, медленно удалявшемуся по «зебре» пешеходного перехода под мигающими желтыми огнями светофора, а потом, неожиданно для себя самого, приложил руки рупором ко рту:
– Постой, чудило!..

* * *

Пешеходная прогулка быстрым шагом до Бауманской, вернее до улицы Спартаковской, на которой и стоял дом, где в прошлом году, после долгих мытарств и унижений, наконец получил квартиру Александр, заняла не более часа. В без нескольких минут два ночи путешественники уже подходили по скупо освещенной улице к арке проходного двора.
– А это будет удобно? – в сотый, наверное, раз вопрошал Геннадий, забегая вперед и по-собачьи заглядывая в глаза Маркелову. – Наверняка ведь неудобно получится!
Такой настырный и пробивной несколько часов назад, уверенный в себе до наглости Иванов вдруг стал робким и застенчивым, словно девушка. При всем этом было ясно видно, что домой в однокомнатную квартирку на окраине Москвы, где ждала ворчливая и суровая старуха-мать (успел словоохотливо поведать по дороге, обрадованный неожиданной компанией), ему плестись в одиночестве хотелось меньше всего.
– Да не переживай ты, – тоже, наверное, в сотый раз досадливо успокаивал его Александр, пытаясь припомнить точно, когда в последний раз наводил порядок в своем холостяцком гнездышке и не валяется ли где-нибудь на виду какая-нибудь непристойная штука типа использованного и забытого презерватива или интимного предмета дамского туалета. – Как-нибудь разместимся. В крайнем случае – кину тебе под дверь какую-нибудь тряпку, прокантуешься до утра, – шутил он, на глазок оценивая габариты спутника, который вряд ли уместился бы в крохотной прихожей даже сложенный вдвое или втрое.
– Да я и без тряпки… – обрадованно частил Геннадий.
Через минуту, однако, все началось по новому кругу:
– А ты один живешь? А то…
Арка встретила их практически полной темнотой, только едва-едва разбавленной где-то впереди жиденьким отсветом дворового фонаря, явно бывшего законченным эгоистом, так как светил он исключительно себе под нос.
– …а то помешаю, небось…
– Не помешаешь! – неожиданно встрял в разговор грубоватый негромкий голос, выговаривающий слова с деланной хрипотцей, а чьи-то руки толкнули Геннадия к стене, вжимая спиной в шершавую, воняющую кошачьей мочой и плесенью штукатурку.
– Кто тут? – испуганно пискнул он, ощущая что-то холодное и острое, явно металлическое, внезапно прижавшееся к горлу.
Как всегда в подобных ситуациях, он, несмотря на худобу далеко не хилый по комплекции, совершенно терялся и становился похожим на растерянного школьника, у которого здоровенные старшеклассники отбирают копейки, заначенные от завтрака на кино и мороженное. Ноги становились противно мягкими, ватными, во рту ощущался мерзкий привкус железа, все тело охватывала дрожь, к горлу подкатывалась тошнота, а на глаза, совершенно по-детски, сами собой, навертывались беспомощные слезы.
– Не дрейфь, гомики! – отозвался уже совершенно другой, более высокий голос. – Щас, кармашки ваши вывернем и – свободны. Идите себе домой, е…сь вволю!
Шутнику откликнулись разноголосым смехом, непристойными шуточками, и чьи-то руки проворно зашарили по всему телу Геннадия, залезли поочередно во все карманы, вычистив их до последнего медяка, сорвали с плеча сумку, в которой теперь снова лежала рукопись. Он только безвольно поворачивался, ужасаясь даже самой мысли о каком-либо активном сопротивлении.
Где-то в стороне затеплился карманный фонарик: видимо, принялись за Александра… Вот бы кто-нибудь рядом проходил и вмешался… Господи, сделай так…
Фонарь только и успел озарить три или четыре смутные фигуры, как свечой взмыл в воздух и со звоном врезался в свод арки, сразу же погаснув. В темноте Геннадий ясно расслышал какие-то сдавленные фыркающие звуки и частые мягкие удары, будто кто-то выколачивал ковер. Кто-то коротко, но истошно взвизгнул, словно впотьмах неловко наступили на кошку, и тут же смолк.
Налетчик, державший архивариуса притиснутым к стене, тоже заволновался, что было заметно по несколько задрожавшей руке с ножом, отчего пришлось до боли вжаться затылком в штукатурку, четко ощущая мельчайшие камушки, щедро в нее вкрапленные…
– Стой тут, педрилло! – Зловонное дыхание, собравшее в себе «ароматы» прогорклого лука, водочного перегара, чего-то химического плюс отвратительной прелой гнили, горячо защекотало щеку. – Не рыпайся! Будешь паинькой, гомик, пойдешь домой целеньким…
Холодное лезвие от горла убралось, и Гена от облегчения едва не съехал вниз по стене.
Звуки борьбы в кромешной тьме продолжались. Впрочем, не вполне кромешной: жалкие крохи света от фонаря-эгоиста позволяли попривыкшим немного к темноте глазам различать какую-то возню на противоположной стороне арки.
«Там же Сашку убивают! – возникла в голове мысль, впервые чем-то отличавшаяся от прежних, полных чисто зоологической боязни за свою собственную, такую родную и близкую, шкуру. – Чего же ты тут жмешься, хлюпик недоделанный?..»
«Да ведь у них ножи! – голос рассудка, как всегда спокоен и полон весомых аргументов. – Ты о маме подумал, каково ей будет без тебя, а?»
«А там Сашка! Он один, а их четверо… или даже пятеро…»
«Справится! Он же майор, офицер, спецслужба, их там учат…»
Слушать эту липкую трусливую мерзость, червяком копошащуюся под курчавой черепушкой, стало окончательно невыносимо.
«Да пошел ты!..»
Геннадий изо всех сил зажмурил глаза, замолотил перед собой кулаками, словно мельница крыльями, и ринулся вперед, не разбирая дороги…
– А-а-а-а… – с изумлением услышал он совсем непохожий на свой голос, казалось, шедший откуда-то со стороны.
Левый кулак на замахе врезался во что-то мягкое, вызвав чье-то сдавленное хэканье, переходящее в стон, но обрадоваться, а тем более развить успех, Гена уже не успел…
В глазах неожиданно взорвался целый сноп искр, а рот наполнился горячим и соленым. Сразу же, без перерыва, в голове внезапно что-то беззвучно и болезненно лопнуло, сверкнуло, словно молния, ослепив зеленым, холодным и ничего вокруг не освещающим светом, и тут же какая-то твердая плоскость с размаху врезалась в грудь, щеку и лоб, напрочь вышибив воздух из легких.
«Вот и все…» – застряла куцая мыслишка в изумленном мозгу, стремительно погружающемся в пустоту, безмолвие и мрак…

4

«…Мансур поднялся со своего места, занимая место для молитвы. Краем глаза он вычленил из разноплеменной массы, окружавшей его (тут были и совершенно чернокожие выходцы из дальних южных краев, и светловолосые поволжцы, и раскосые степняки, между которыми лежал весь диапазон оттенков волос и кожи), знакомую фигуру. Неизменный Мустафа, сложив ладони на груди, готовился вознести личную молитву, словно не замечая стоявшего в двух шагах господина.
„Вот ведь неугомонный! – мелькнула в мозгу крамольная мысль. – И тут не отстает от меня, паршивый…“
Закончить совершенно неуместную в доме Бога фразу помешала оборвавшаяся на высокой ноте песнь муэдзина. Внимая возникшему перед молящимися правоверными мулле, Мансур поклонился в первый раз, выбирая место, куда преклонит колени…»
Владислав сначала поставил в конце предложения точку, но затем, перечитав, передумал и еще два раза сердито ткнул ручкой в бумагу, в конце концов прорвав ее насквозь.
Кажется, ничего, хотя… А что вы, собственно говоря, хотите от заказного текста? Одно дело, когда пишешь от себя, когда мысли и образы идут изнутри, как бы сами собой, будто и впрямь повинуясь мановению жезла какой-нибудь Каллисто… Или как там звали музу, ответственную за литературу? Ио? Мнемозина? Бог знает, как их звали, этих муз. Нет, его личная муза на воздушное создание из древнегреческой (или римской? Скажем, из античной) мифологии не походит никоим образом.
Коренастый, почти квадратный кавказец с сизым, как баклажан, от вечной небритости подбородком, типичным для всех его соплеменников, и похожим на то же огородное чудо огромным носом под низеньким – не более двух пальцев – лбом, иссиня-черная растительность на котором начиналась едва ли не от «брежневских» бровей… Словом, типичный до карикатурности кавказец «выцепил» его, как выражается несовершеннолетний олух и, по совместительству и недоразумению, его сын Сашка, возле подъезда примерно неделю назад. Тут же последовало такое же банальное, как и внешность, предложение «проехать».
Словно загипнотизированный одним видом типичного абрека, хотя и доходившего ему коротко остриженной макушкой, заметно начинавшей лысеть, едва до уха, Сотников-младший конечно же согласился. Согласился, даже не потребовав никаких документов, хотя бы в угоду избитому ритуалу, у этого явно криминального типа (корочки любого цвета, надо думать, в просторных карманах кавказца отыскались бы легко). Более того – позволил усадить себя на заднее сиденье черной, сверкающей и страшно иностранной машины, просторной изнутри, как автобус.
Покачиваясь на нежнейшей коже удобного сиденья, стиснутый с двух сторон жесткими боками похожих, как однояйцевые близнецы, «похитителей», Владислав только то ли молился про себя неизвестно кому и неизвестно о чем, то ли перечислял про себя цены покупок, совершенных в гастрономе, как он тогда считал, в последний раз в жизни, и истово, как икону, прижимал к груди пакет с продуктами. Несколько успокаивало только то обстоятельство, что усаживали его в автомобиль не грубо, как в фильмах про мафию или ее близнеца-антипода – полицию-милицию. Наоборот, заботились как-то даже чересчур почтительно, придерживая под локоток и страхуя от того, чтобы пассажир, не дай бог, не ударился бы головкой в допотопном берете о притолоку низкой двери…
Результатом незапланированной автомобильной прогулки и недолгой беседы с двумя кавказцами постарше в совершенно не запомнившемся Сотникову-младшему помещении: не то офисе, не то просто квартире (единственным, что отложилось в памяти Владислава из всего интерьера, была огромная кошка или кот, царственно возлежавший… возлежавшая… да лежал огромный дымчатый котяра на личной, видимо, подушке в монументальном кресле и все тут!) оказался пухлый конверт. Не пустой, естественно, а с тускло оформленными черно-зелеными купюрами, которые до сих пор не поднималась рука пересчитать, не то что потратить хоть одну, плюс заказ на книгу. Вот так – ни больше ни меньше: заказ на книгу.
Все возражения Владислава, робко пытавшегося уверять «похитителей», что он никогда и ничего больше полутора-двух авторских листов не писал, были отметены хоть и мягко, но безапелляционно.
– Не верю, дорогой, что сын прославленного писателя Георгия Владимировича Сотникова не сможет сочинить для нас какую-то тоненькую книжку!
Так и заявил седой усатый абрек, в неповторимой сталинской манере неторопливо прохаживаясь взад-вперед по комнате, больше всего, относительной пустотой и размерами, напоминающей авиационный ангар средней величины. Белоснежный пиджак и темные брюки только усиливали впечатление. Пожилой кавказец даже руку держал так, будто в ней покоилась невидимая трубка. Для полного сходства с «отцом народов» не хватало только золотых погон с самыми большими в мире звездами на плечах и маршальских лампасов на брюках.
Короче говоря, Сотникову-младшему почитателями его (и в особенности отцовского) таланта было сделано предложение, от которого, как говорится, нельзя было отказаться. Нет, «Кольта» сорок пятого калибра ему никто к голове не приставлял. И даже контракт кровью подписать не требовал. Собственно, ни контракта, ни вообще каких-нибудь бумаг не было и в помине. Имело место джентльменское соглашение, согласно которому он, Сотников Владислав Георгиевич, начинающий писатель-фантаст, обязался написать для неведомых заказчиков в трехмесячный срок книгу, неважно, роман, повесть или эссе, определенного содержания…
Вот содержание-то и смущало больше всего.
По желанию заказчиков, описываемые в книге события должны были происходить приблизительно в 2025 году, причем всякого рода технические подробности, характерные персонажи и прочие писательские «штучки-дрючки», как выразился двойник незабвенного Иосифа Виссарионовича, никого особенно и не интересовали. Главным должно было быть то, что действие романа развивалось в России, где давно и бесповоротно победил ислам в одной из самых радикальных его форм. В Москве и на окружающих территориях, по неведомому капризу «меценатов», все должны были жить исключительно по законам Шариата…

* * *

Проснувшись на следующий день после памятного разговора, Владислав сначала легкомысленно посчитал все происшедшее сущим бредом, признаками надвигающейся шизофрении или чего-нибудь похуже, если есть в психиатрии, о которой он имел самые смутные представления, что-то хуже шизофрении… Однако пресловутый конверт, весомо оттягивающий внутренний карман старенького, лоснящегося на локтях пиджачка грязно-мышиного цвета, то есть самого приличного на излете развитого социализма, когда и был куплен, висевшего, по студенческо-холостяцкой привычке, на спинке стула, увы, быстро развеял иллюзию.
Садиться за заказ явных клиентов психушки не хотелось. Ну кто, скажите на милость, в России, ведущей нескончаемую войну на Кавказе и не менее тяжкую борьбу в тылу с «лицами всякой-там-разной национальности», напечатает, хотя бы микроскопическим тиражом, подобную лабуду? Полный абсурд! Никогда, даже если в авторах книги будут числиться не только Сотников-младший или даже оба Сотниковых – и старший, и младший, а даже сами братья Стругацкие, Роберт Энсон Хайнлайн или тот же «король российского книжного рынка» Бушков Александр Батькович, поодиночке и скопом! Да что там Стругацкие-Хайлайны! У Толстого бы подобное не приняли, будь он хоть Лев Николаевич, хоть Алексей… Вообще-то, помнится, Лев Николаевич, как раз, о Кавказе-то и написал изрядно.
Хотя Владислав и понимал преотлично (может быть, лучше иных понимал, на собственном горьком опыте), что в национальном кавказском менталитете склонности к безобидным шуткам и розыгрышам не прослеживается и такие деньги они просто так в руку не суют, целую неделю оттягивать неизбежное как-то удавалось. Удавалось бы и дольше, нашлись бы всякие уважительные (для себя, разумеется, не для заказчиков) и благовидные предлоги, если бы не проклятый телефонный звонок.
Грубоватый голос с едва заметным кавказским акцентом на другом конце телефонного провода неожиданно вежливо поинтересовался как идут дела с «нашей книгой». Так же вежливо собеседник выслушал бессвязный лепет Сотникова-младшего насчет творческих потуг, вдохновения и всего такого, затем не менее кротко задал несколько вопросов. Его живо волновало здоровье отца Владислава, Георгия Владимировича, школьные успехи сына Сашки и, в довершение ко всему, планы на ближайшее будущее некой Ирины Евгеньевны. Высказав все это, он, не меняя тона, коротко попрощался и уступил свое место в трубке и, соответственно, в ухе Владислава коротким гудкам.
Сотников еще долго стоял у кухонного окна, прижимая к уху гудевшую трубку и бездумно следя за струящимися по стеклу потоками ночного дождя, подсвеченными снизу загадочным зеленоватым светом одинокого уличного фонаря, бог весть как уцелевшего при очередном российском лихолетье.
«Ирка-то тут при чем? – сверлила мозг простая и незамысловатая, как четырехгранный штык допотопной „трехлинейки“, мысль. – Ну отец, ну Сашка, это все несложно просчитать и вычислить, а про Иринку-то, как они узнали?..»
По всем раскладам выходило, что писать чертову книгу придется, потому что вряд ли даже возвращенный с глубочайшими извинениями конверт сильно повлияет на исход дела. Просто-напросто, большой пряник и маленький кнут легко поменяются местами и, естественно, размерами, только и всего. При этом кнут, скорее всего, будет большим и страшным, а пряник – микроскопическим. Если вообще будет.
Знать бы еще, за каким чертом сдалась неведомым меценатам эта книга…
Владислав перечитал написанное еще раз, почеркал немножко красной ручкой, кое-что поправил, попытался продолжить, но, побарахтавшись на середине фразы, в сердцах швырнул тоненькую пачечку листов в ящик стола. Для первой главы сойдет. Не на Пулитцеровскую же премию он претендует, в конце концов, не на Букеровскую, не на Нобелевку пресловутую, Бунин недоделанный!
Всю ночь беспокойно ворочавшемуся на своем диванчике Сотникову-младшему снился только что порожденный им в муках Мансур (как его, интересно, по батюшке-то?) Рахимбеков.
Кадавр имел еще зыбкие, текучие черты лица и почему-то пребывал в одних темных очках и белоснежном пиджаке, распахнутом на заросшем курчавой, черной и блестящей, просто вороной растительностью выпуклом брюшке. На лацкане пиджака, рядом с невразумительным блестящим значком, сияла бляшка, похожая на виденную в каком-то французском фильме розетку Ордена Почетного Легиона. Только не красного, а зеленого цвета.
Кошмарное создание почему-то кровожадно подступало к своему «родителю» с зажатым в кулаке дедовским кинжалом. Кинжал, в противовес ко всему остальному, был фантастически реален, весь покрыт затейливой чеканной насечкой, различимой во всех мельчайших подробностях… Слава богу, снайперскую винтовку с прикладом, изукрашенным серебряными гвоздиками, маячившую прямо в воздухе позади него, кавалер Ордена Полумесяца приберегал на потом.
Из-за плеча полураздетого монстра выглядывали уже настолько фантасмагорические личности, что сон, не задерживаясь в стадии триллера, сползал в совершеннейший кошмар.
Черты проклятого Мансура только-только начали складываться во что-то более или менее осмысленное, но было уже поздно. Зажав Владислава в каком-то тупике промышленного вида (не то излюбленный голливудскими киношниками заброшенный завод, не то вполне русская заводская свалка), персонаж, кровожадно ухмыляясь ежесекундно меняющимися губами: то плотоядно-пухлыми, то змеино-тонкими, поднес холодное лезвие кинжала к горлу своего создателя. Последним, что увидел Владислав, были потрясающей красоты женские полураскрытые губы на одутловатом небритом лице, губы полные и свежие, обнажавшие желтые и кривые, прокуренные насквозь зубы…
– Владик, проснись! – Встревоженный не на шутку отец, видимо прикативший свое кресло на крик, тряс слабой рукой сына за плечо. – Проснись! Приснилось чего?
Ночной дождь давно кончился, и за посветлевшим окном вовсю прочищали горлышки повеселевшие пичуги. На стенных часах, мерно посверкивающих в своем темном футляре латунным маятником, было только половина шестого, но спать, когда в Стране Песочного Человека бродят такие уроды, да еще с обнаженным холодным оружием – простите покорно, нет никакого желания!..
Пока, кое-как успокоив разволновавшегося старика и заодно выполнив на пару часов раньше все неизбежные и неприятные утренние обязанности, Владислав приводил себя в порядок, ставил чайник, словом занимался рутинными и незаметными, как сердцебиение, делами, стрелки перевалили половину седьмого. Снова ложиться было уже бессмысленно, и Сотников-младший задумчиво остановил свой взгляд на телефоне. Наверняка Иринка уже встала – ей к полдевятого в поликлинику, а добираться туда на метро чуть ли не через половину Москвы.
«А если и не встала – как-нибудь отбрешусь, не впервой! – решил Владислав, уже вращая тугой диск старинного аппарата, чтобы набрать знакомый номер. – Что мне, до обеда неизвестностью мучиться, что ли?»
Ирина сняла трубку сразу, будто сидела над аппаратом в ожидании звонка. И голос у нее был такой звонкий и жизнерадостный, что Владислав даже ощутил некоторое раздражение: он тут, понимаешь, волнуется, не спит, а она там щебечет, как канарейка… Хорошо, когда тебе всего тридцать два!
Чисто информационный звонок в обычной для Ирки манере (правда, когда она не после ночного дежурства) едва не перетек по давно накатанной колее чуть ли не в сеанс секса по телефону. Прерывать такое было жалко, но продолжать волнующую беседу Сотников-младший был не в настроении и, скомкав разговор задолго до кульминации, попрощался до пятничного вечера, на который была назначена очередная встреча «при свечах».
Ирина Евгеньевна Ледницкая, врач-терапевт одной из ведомственных поликлиник, весьма привлекательная, если не сказать большего, особа, вот уже второй год являлась единственным (ну почти, почти единственным) утешением в безрадостной холостяцкой жизни начинающего писателя. Как уже упоминалось выше, была она тридцати двух лет от роду, длинноногой натуральной блондинкой (кто-кто, а Владислав не раз имел возможность убедиться в этом воочию) с огромными, небесно-голубыми глазами и капризным чувственным ртом, правда, чуть большеватым (совсем чуточку) для ее узкого породистого лица. Рассказывать о том, где и при каких обстоятельствах они познакомились, сколько трудов приложил Владислав, чтобы завоевать сердце (и все остальное в придачу, естественно) неприступной «Снежной Королевы», значит отклониться далеко в сторону от генеральной линии, выбранной нами в этом повествовании, поэтому скромно умолчим… Сильно ли любил Сотников-младший Ирину? Довольно сложный вопрос…
Итак, трагедия и детектив «в одном флаконе», как это зачастую и случается в жизни, обыденно текущей вокруг и сквозь нас, не состоялась – все ночные мучения оказались совершенно напрасными. Так, излишняя мнительность стареющего, практически одинокого мужчины.
Будоражить Светку, любившую, насколько он помнил, поваляться в постели часиков эдак до одиннадцати (ее персональный, домашний так сказать, абрек работой супругу не очень утруждал), Владислав не стал: случись что с Сашкой, она сама подняла бы бывшего мужа на ноги, хоть в три часа ночи. Что-что, а делиться своими проблемами бывшая супружница просто обожала. Похоже, она искренне полагала, что после всей той нервотрепки, которую обрушила на мужа, требуя в свое время безотлагательного развода, разлучая с единственным сыном, выживая его из двухкомнатного гнездышка, отсуживая всяческое барахло, может рассчитывать на вполне близкие, дружеские и чуть ли не задушевные отношения. Тем более, если что-то касалось его сына: обновки, роликовые коньки ко дню рождения, путевки на летние каникулы, похищение… Тьфу-тьфу-тьфу! «Ну ты, Сотников, совсем спятил!» – раздался в ушах явственный Светкин голос.
– Вла-а-а-дик! – развеял кошмар протяжный зов из стариковской спальни.
Каждодневная карусель завертелась по новому кругу.

* * *

День опять явно не задавался с самого начала. Старик непонятно почему раскапризничался, наотрез отказался пить диетическое какао и потребовал сварить ему кофе. Настоящий кофе, чтобы из зерен! Это при его-то гипертонии, стенокардии и прочих медицинских «иях»!
– Папа, – безуспешно пробовал урезонить разошедшегося Георгия Владимировича Владислав. – Я тебе на это отвечу, как один из маршалов отвечал Наполеону на его вопрос о том, почему капитулировала какая-то там крепость: «Есть восемнадцать причин этого, Ваше Величество, а первая из них – не было пороха…» Так вот: как раз пороха, то бишь кофе, у нас нет. Не держим-с…
Сотников-старший надулся, словно индюк, и начал сопеть:
– Не лги мне, Владислав! – Как всегда от волнения, на бледных щеках старика выступили нездорово-малиновые пятна, а кончик носа, наоборот, побелел так, что на коже, как на фотобумаге, проявились все, обычно незаметные, склеротические жилки. – Я же отлично знаю, что когда ты завтракаешь один, без меня, то всегда пьешь кофе! Разве я…
Отец, конечно, был прав: Владислав жить не мог без кофе поутру, но это же был не настоящий кофе! Тривиальный растворимый суррогат!
– Мне наплевать, суррогат или не суррогат! – вопил старик как заведенный, не слушая никаких возражений медицинского характера. – Свари мне кофе! Пусть даже этот буржуйский эрзац! Я сто лет не пил кофе!..
– Тебе нет еще ста лет, папа, – сдаваясь пробурчал сын, залезая на табуретку, чтобы достать яркую банку из расположенного на космической высоте старинной кухни шкафчика.
И в самом деле: неужели чашечка полусинтетической бурды, в которой практически полностью отсутствует кофеин, повредит долгожителю, в голодные послереволюционные годы, по его собственным словам, жравшего кошек и ворон. Врет, конечно, насчет кошек, но одна чашечка…
Четверть чайной ложки бурого порошка, больше смахивающего на ржавчину (самый дешевый «Марадона» – чего вы хотите?) окрасила кипяток в кукольных размеров полупрозрачной чашечке, жалком пережитке трофейного саксонского сервиза, давным-давно переколоченного в веселых застольях сталинско-хрущевско-брежневской эпохи, в бледно-коричневый цвет. Чтобы температура напитка стала вполне приемлемой для стариковской слизистой оболочки, Владислав еще мстительно бухнул в чашку остаток вчерашнего молока.
Однако Георгий Владимирович, вопреки ожиданиям, остался вполне доволен. Видимо, сладость маленькой победы превратила эту пародию на благородный напиток в добрую кружку настоящей обжигающей «арабики»…
Зато как ни крути, а молока дома не осталось, хотя, чего кривить душой – крохотная лужица на дне молочника, перекочевавшая в отцовскую чашку, все равно погоды не делала.
Пересчитав скромную наличность, Владислав накинул вытертую до полной белизны джинсовку, сохранившуюся еще с «бизнесменских» времен (к пиджаку, перебравшемуся в шкаф, он просто не решался прикоснуться, будто конверт с так и не пересчитанной пачкой «зеленых», покоившийся теперь в одном из ящиков мастодонтоподобного письменного стола, осквернил его раз и навсегда), и, сунув в пакет зонт (вдруг снова дождь), вышел из квартиры. Тщательно заперев за собой дверь, он сбежал по знакомой с детства, хотя и изрядно загаженной за последние годы лестнице, в квадратной шахте которой затонувшим пиратским галеоном покоился не работающий с начала «демократии» лифт.
Дождя опасаться вряд ли стоило – солнышко, словно наверстывая деньки, упущенные по причине непробиваемой облачности, жарило вовсю, а лужи, оставшиеся от ночного дождя, высыхали прямо на глазах. Погода – супер, как любит говорить Сашка (кстати, так и запамятовал позвонить Светке). Так и хочется пробежаться по мелким лужам, размахивая пакетом, словно портфелем в беззаботном школьном детстве… В детстве, в котором не было места молчаливым кавказцам в черных «иномарках», пухлым зеленым пачкам в желтых конвертах из плотной бумаги и этому ненавистному, им же придуманному Мансуру с его дедовским кинжалом…
Кстати о Мансуре: как же он все-таки будет выглядеть? Надо придумать что-нибудь поблагообразнее, чтобы хоть во сне являлся в более приятном для глаза виде. И вообще, чем он будет заниматься по ходу книги? Референт? Чей именно? Кто такой эти шейх Али-Ходжа и секретарь-телохранитель Мустафа? Вводить ли в действие друга Мансура, Рамазана, или пусть он так и останется просто персонажем юношеских воспоминаний «героя»? Что это за «горячие» августовские события? Очередной дефолт? Как будет выглядеть мечеть? Постойка, постой-ка…
Владислав вдруг явственно, как на проявляющейся на глазах цветной полароидной фотографии, увидел мечеть. Ажурное, словно заветная мамина шкатулка из слоновой кости, которой так любил любоваться в детстве, но давно уже им не виденная (Варвара, конечно, скоммуниздила – клептоманка старая!), сооружение с полусферическим куполом, увенчанным полумесяцем и четырьмя похожими на спицы тонкими минаретами по бокам. Пусть купол будет зеленым… Нет, белым, как стены и минареты! Что-то подобное он, помнится, видел не то в «Клубе кинопутешественника», не то в «Путевых пометках», не то вообще в «Волшебной лампе Аладдина» в детстве. Видение было таким ярким, что Сотников-младший даже зажмурил глаза…
– Смотри куда прешь, козел старый! – раздался откуда-то возмущенный детский голос. – Нажрался с утра, что ли!
Владислав распахнул глаза: оказывается, он чуть было не наступил на какие-то перемазанные смазкой металлические детали самого зловещего вида, разложенные тремя подростками лет десяти – двенадцати на тряпочке, расстеленной прямо на асфальте.
«Пулемет они здесь собирают, что ли? – испуганно подумалось Владиславу, которому почему-то вдруг вспомнились несколько кошмарных месяцев, проведенных после института на военных сборах. После намотки портянок пулемет Горюнова, вернее его разборка-сборка на время, помнится, был главным несчастьем всех мало приспособленных к военной службе свежеиспеченных очкастых лейтенантов, в висящих мешком гимнастерках и галифе. Сотников ясно различил среди металлического хлама запомнившуюся ему на всю жизнь возвратную пружину и еще пару-тройку смутно знакомых деталей. – Дожили!..»
Лишь в последний момент немного уже подслеповатый писатель заметил в руках у одного из «пулеметчиков» велосипедную «звездочку», а чуть в стороне – и сам полуразобранный двухколесный агрегат со снятым задним движителем. Почудится же такое! Чертовщина какая-то…
От облегчения Владислав даже начал насвистывать какой-то фривольный мотивчик.
Магазин был расположен неподалеку, буквально за углом. Сколько раз в детстве маленький Владик бегал туда вприпрыжку с авоськой, в которой позвякивали пустые широкогорлые бутылки, и с теплыми желтыми и белыми монетками, зажатыми в потной от усердия ладошке. Тогда магазин назывался просто «Молоко», а вовсе не ООО «Александр Козейко и Ко. Молочные продукты». Причем «Александр» почему-то заканчивался крупным твердым знаком, больше смахивающим на царскую букву «ять», что, вероятно, должно было означать неразрывную связь времен и преемственность поколений. Никакой, конечно, преемственности не было и в помине: магазин размещался в цокольном этаже такого же «сталинского» дома, как и родной, построенного незадолго до знаменитой мясорубки тридцать седьмого года. Ранее, по словам отца, на этом месте размещался женский монастырь, сначала закрытый большевиками в послереволюционное лихолетье, а потом и снесенный за ненадобностью, когда потребовалось место под величественные строения, призванные увековечить эпоху Великого Вождя.
Как же продолжить заказное повествование? А если?..
Знакомый до мельчайших деталей пейзаж снова стал размываться, уплощаться, терять краски, а сквозь него, обретая реальность и плоть, проступили иные очертания…

«Вот ведь неугомонный! – мелькнула в мозгу крамольная мысль. – И тут не отстает от меня, паршивый…»
Закончить совершенно неуместную в доме Бога фразу помешала оборвавшаяся на высокой ноте песнь муэдзина. Внимая возникшему перед молящимися правоверными мулле, Мансур поклонился в первый раз, выбирая место, куда преклонит колени…

5

Умиротворенный и успокоенный, очистившийся от всех лишних мыслей Мансур расслабленно вышел из прохладной мечети на раскаленную площадь перед мечетью. Все проблемы остались далеко позади, он даже снисходительно позволил себе не заметить выскользнувшего следом Мустафу, хотя перед началом молитвы просто кипел, намереваясь на выходе высказать все, что думает о его заботе и опеке.
«Пусть его! – благодушно решил Мансур, жестом подзывая такси. – Работа у человека такая…»
Хотя от мечети до здания штаб-квартиры МПР было рукой подать, Рахимбеков мстительно приказал шоферу, смуглолицему и сухому, как саксаул, – явно уроженцу Центральной Азии – ехать кружным путем.
За неплотно сидящим в обрезиненной раме, слегка дребезжащим боковым стеклом проплывала знакомая до мелочей панорама Москвы. Если бы не по-восточному крикливая расцветка двигавшихся сплошным потоком автомобилей, та сторона бывшего Нового Арбата, на которую взирал сейчас Мансур, мало отличалась бы от знакомой с юношеских лет. Те же высотные дома, похожие на сигаретные пачки, светящиеся окна которых, по рассказам старших, в советские, естественно, времена по праздникам складывались в огромные буквы «СССР», то же здание «Дома книги», превращенное теперь в продуктовый супермаркет, та же яркая зелень…
– Куда дальше, эфенди? – почтительно спросил таксист, старавшийся пореже дышать, чтобы своим дыханием, пропитанным ароматами чеснока и бобовой похлебки, не осквернить воздуха, который с ним вынужден делить один из «небожителей», после того, как, проехав проспект из конца в конец и развернувшись, они оказались почти в том месте, откуда и начался маршрут, – то есть напротив мечети.
– Останови здесь, – бросил Мансур, лениво роясь двумя пальцами в кармашке бумажника.
Небо сегодня было несказанно милосердно к бедняку: когда, не слушая благодарностей шофера, блистательный господин покинул автомобиль и Ахмет разглядел большую блестящую монету, которой тот одарил его за странную поездку никуда, то едва не лишился чувств – целых десять томанов, настоящее серебро! Суетливо попробовав на зуб монету и убедившись, что не спит и не бредит, Ахмет выскочил из такси и помчался за удаляющейся по тротуару фигурой в белом костюме.
– Эфенди, эфенди! Подождите! Вы, наверное, ошиблись!
Господин в белом махнул рукой, даже не обернувшись, как на надоевшую муху, а плечо таксиста вдруг оказалось зажатым, словно стальными тисками.
– Ты свободен! – прошипел ему прямо в лицо невзрачный, смахивающий на ящерицу-геккона человечек, гораздо ниже ростом, чем Ахмет, но почему-то показавшийся вчерашнему крестьянину, и так перепуганному насмерть, громадным и свирепым сказочным дэвом. – Убирайся отсюда пока цел, земляной червяк!
Стальные тиски, сжимавшие плечо, разжались, и таксист опрометью кинулся к оставленной машине, не помня себя от страха.
Десять томанов – это как раз та сумма, которой не хватало Ахмету на взятку, необходимую для поступления его старшего сына на первый курс аграрного колледжа! Вот и не верь после этого мулле Раджаб-Ходже, который всегда готов проповедовать односельчанам о неизбывных милостях Аллаха к скромным и покорным труженикам. Ведь этот господин в белом – наверняка ни кто иной, как сам Господь, сошедший с небес, чтобы отблагодарить Ахмета за все его горести и нужду, перенесенные на родине и на чужбине. Недаром это чудо случилось около этой прекрасной мечети! Да и сама эта поездка – от мечети к мечети – не доказательство ли святости странного пассажира? А суровый страж его – не архангел ли Азраил? Просто огненный меч его не виден на грешной земле…
Старенький «ниссан» уверовавшего Ахмета на этом месте чуть было не въехал в сияющее лаком крыло какого-то роскошного лимузина. Вжав голову в плечи, под разъяренные гудки едва не пострадавшего авто и свист и улюлюканье прохожих, он быстренько смылся из такого щедрого сегодня к нему, но такого опасного Центра…
«Аллах велик!..» – думал Ахмет, выруливая на очередном перекрестке…

* * *

– Совет Безопасности ООН оставил в силе свое решение по окончательному снятию экономических санкций с Российской Федерации, введенных еще в 2010 году после печальных событий предыдущих лет. Против решительно выступили делегации Соединенных Штатов Америки, Шотландии, Австралии и нескольких других стран. В ответном слове полномочный представитель Российской Федерации Махмуд Али-заде поблагодарил все прогрессивные силы планеты за помощь в преодолении последствий кризиса, отголоски которого мешают нормальной жизни миллионов правоверных россиян десятилетия спустя после трагедии. Мы попросили прокомментировать сегодняшнее эпохальное событие лидера Мусульманской партии России, уважаемого шейха Али-Ходжу.
Возникший на огромном, во всю стену гостиной, экране, как всегда элегантный и подтянутый, «нефтяной Али» дежурно сверкнул в камеру белоснежной улыбкой и начал, несколько отстраняясь от микрофона с табличкой «TVI», который настырный телерепортер тыкал прямо ему в лицо:
– Для начала я хотел бы поприветствовать всех моих сограждан, истинных правоверных России.
Упомянутые вами санкции, окончательно снятые сегодня, касались в основном поставки так называемых товаров двойного назначения, компонентов для оружия массового поражения и средств их доставки, М-компонентов и еще нескольких неинтересных вашим зрителям позиций.
Как вам известно, большая часть санкций была снята больше десяти лет назад, когда инспекторы ООН убедились своими глазами в нерушимости прав человека и достижений демократии в России. Против полного снятия санкций еще тогда выступали те же силы, что и сегодня, но сейчас положительный облик Правоверной России в глазах Мирового Сообщества сыграл свою роль. Хотя санкции касались поставок вооружений и их компонентов, а наша страна идет исключительно по мирному пути, снятие их позволит России встать не только в один ряд со всеми полноправными членами ООН, но и претендовать на членство в Совете Безопасности.
– Поблагодарим нашего уважаемого шейха Али-Ходжу и перейдем к другим новостям дня…
Симпатичная брюнетка на экране телевизора (слава богу, хоть телеведущих пока не заставляют надевать эти проклятые хиджабы) помолчала, перекладывая какие-то бумажки на столе, и продолжила:
– По сообщению агентства Аль-Джазира, 12 июля на границе Ирана и Афганистана, впервые после завершения перемирия, длившегося месяц, продолжились позиционные бои и артиллерийские дуэли между войсками Антиисламской Коалиции и Стражами Исламской Революции. Совет безопасности России, возглавляемый Президентом и Шахиншахом, рассматривает возможность посылки ограниченного контингента вооруженных сил России в зону конфликта, с целью разъединения враждующих сторон…
Мансур с досадой ударил кулаком по широкому подлокотнику кресла, едва не расплескав высокий бокал с налитым туда на два пальца виски. Чертовы политиканы! Едва только выкарабкались из одного кризиса, а они, словно камикадзе, пытаются втянуть страну в другой. И лед в бокале совсем растаял!
– Перейдем к событиям в стране. По заключению специальной комиссии, созданной по распоряжению Президента и Шахиншаха, многоцелевой вертолет ВВС России Ми-185 «Ифрит», потерпевший несколько дней назад аварию при штатном облете участка демаркационной линии вдоль одного из отрогов хребта Таганай на Урале, был сбит огнем с земли. Напомним, что катастрофа, повлекшая гибель экипажа в составе майора ВВС Наджафова и поручика Акраммуло, произошла 8 июля. Министр Обороны России Шариф Гассанов выразил обеспокоенность усилением активности незаконных вооруженных формирований не признанной мировой общественностью Республики Россия. Войска по всему участку Уральской демаркационной линии приведены в состояние повышенной боевой готовности. Начата переброска в район возможного конфликта дополнительных воинских частей и фронтовой авиации…
Нет, все-таки в военном министерстве еще те головы заседают. За полгода до выборов…
Танечка вошла в комнату неслышно, как кошка, и по-кошачьи же опустилась у ног мужа, только что не мурлыча. Изящная, немного полная рука, белая и нежная, обвилась вокруг колена Мансура.
– Любимый, господин мой, зачем ты опять смотришь эти проклятые новости, прости меня Аллах? У тебя же опять подскочит давление! Вот и Карим Ибрагимбекович говорит, что любые стрессы, при твоей склонности к гипертонии, тебе категорически противопоказаны…
Узкая ладошка Танечки мягко, но непреклонно вынула из руки Мансура бокал и отставила его, чуть слышно звякнувший, на низкий столик к бутылке «Генерала Гранта».
– Лучше посмотри, любимый, на это…
Проказница легко вскочила на ноги и, щелчком пульта заставив экран свернуться в одну яркую точку, начала плавный танец под неожиданно полившуюся неизвестно откуда приятную музыку. На ней было надето что-то настолько полупрозрачное и легкое, что невесомая ткань не только не скрывала упоительных изгибов ее тела, но и подчеркивала их, выделяла, делая танцующую Танечку еще более желанной и привлекательной, чем если бы была полностью обнаженной…
Мансур, разбитый и опустошенный за день, просто выжатый сегодня досуха, как плод граната в умелых руках кулинара, одержимый еще полчаса назад единственным желанием добраться до постели и закрыть утомленные глаза, неожиданно для себя почувствовал прилив сил. Силы эти, правда, проистекали откуда-то снизу, но это только к лучшему… Видно, сам Аллах привел его три года назад в ночной клуб для очень-очень-очень избранных, существовавший вопреки шариатским законам, чтобы увидеть зажигательное выступление одной из танцовщиц по имени Зульфия. Лишь потом оказалось, что Зульфию по настоящему зовут Таней…
Ритм музыкального аккомпанемента нарастал, понемногу, еще робко, но с каждым мгновением смелея, вступал бубен. Татьяна уже вращалась на месте так, что скрывающие ее пелены взметнулись вверх, открывая стройные ноги в совершенно прозрачных шароварах…
Мансур уже не мог сдерживаться. Он поднялся с кресла и тоже, слегка пританцовывая на месте, медленно пошел к извивающейся в танце жене, по дороге освобождаясь от мешающей одежды…

* * *

«Нет, тридцать семь лет – это далеко еще не старость! – расслабленно думал Мансур, умиротворенный и немного уставший, рассеянно лаская ладонью нежное, чуть влажное от пота, бедро безмятежно раскинувшейся рядом Танечки. – Есть еще порох в пороховницах, как говорят русские…»
Несмотря на полную физическую опустошенность, рука как бы сама собой, с каждым поглаживанием, поднималась все выше, к самому заветному, скрытому под целомудренно наброшенной простыней.
– Мансурчик, – томно промурлыкала Татьяна и, словно и впрямь была огромной игривой кошкой, потерлась щекой о его предплечье, густо поросшее черными курчавыми волосами: эту часть его тела, не считая, естественно, хм-м, некоторых других, она особенно любила. – Неужели ты после всего этого сможешь еще?.. Ты у меня просто богатырь…
Сможет или нет, Мансур еще и сам не знал, но почувствовал, что за него уже решил кто-то другой…
Плавно, несмотря на погрузневшую фигуру, Рахимбеков перекатился по огромной кровати и… Мягкий, даже, можно сказать, нежный телефонный звонок, раздавшийся из соседней комнаты, испортил все.
Постояв, опершись на локти, над распростертым телом жены, острые соски упругой груди которой волнующе щекотали его кожу, Мансур почувствовал, что сексуальное возбуждение покидает его.
«Какой шайтан изобрел этот проклятый телефон?» – чертыхнулся он и, несмотря на умоляющий взгляд жены и распахнутые для него Врата Наслаждений, сел на постели, нащупывая босыми ногами ночные туфли с загнутыми носами (Танечка спальню обставила в стиле гарема Гаруна-аль-Рашида, каким его представляла по дешевым сериалам).
Телефон изобрел, конечно, никакой не шайтан, а шотландец Александр Белл сто пятьдесят лет тому назад, и Мансур, конечно, это знал, но удержаться от крепкого словца не мог. Звонить на этот аппарат мог далеко не каждый…
Пока телефон деликатно, но настойчиво подавал свой голос, Рахимбеков накинул расшитый золотом халат и несколькими энергичными гримасами попытался стереть с лица следы только что пережитого наслаждения. Он уже видел высветившийся на дисплее номер…
– Я не разбудил тебя, случайно, Мансур? – как обычно, улыбался своей лучезарной улыбкой, развалившись в огромном, обтянутом кожей кресле «нефтяной Али».
Мансур уселся перед видеофоном так, чтобы голые колени оказались в «мертвой» для камеры зоне, и тоже попытался натянуть на лицо одну из наиболее приветливых своих улыбок. В этом ему немало помогло зеркало, прикрепленное заботливой Фаимой прямо за видеофоном специально для подобных случаев.
– Конечно же нет, уважаемый Али-Ходжа, я еще только собирался ложиться. Поздравляю вас: сегодня в вашем выступлении по телевидению вы выглядели бесподобно!
Али-Ходжа самодовольно усмехнулся: тщеславие было одной из основных его черт, и именно оно привело паренька из захудалого киргизского кишлака, когда-то, очень давно, просившего милостыню у входа в метро, на вершины богатства и известности, а теперь продолжало возносить еще выше – к власти. За те пятнадцать с лишним лет, которые Мансур находился при патроне, он давно уже разобрался в пружинах, приводивших в движение не знающую преград и отступлений боевую машину по имени Али-Ходжа. Нужно заметить, что это знание сыграло не последнюю роль и в его возвышении, причем останавливаться он тоже не собирался…
– Ну и что у нас там с программным заявлением? – поинтересовался Али-Ходжа, всем своим видом давая понять, что лирическое вступление завершено. – Ты уже привел его в удобоваримую форму?
«Привел в удобоваримую форму». Скажет тоже! А кому принадлежала сама идея проекта «Две нации – одна страна»? Мустафе, что ли? Или этому мешку с деньгами, способному только жонглировать мировыми ценами на нефть, пользуясь своими связями в ОПЕК? Нет, все продумал и не просто привел в удобоваримую форму, а вообще, провел от невнятной мысли, посетившей, помнится, за утренним кофе, до практически готовой к воплощению в жизнь реальной программы. Этому ишаку просто лень читать материалы, которые каждый день ложатся на его стол. Не-е-ет! Ему нужно подчеркнуть свою «руководящую и направляющую» роль. Чего стоят только звонки типа: «Мансур, зайди ко мне!» или «Мансур, ты чем сейчас занимаешься?» Причем зачастую, при посторонних людях, даже при подчиненных…
– Конечно, конечно, уважаемый Али-Ходжа. Я детально проработал программу поэтапного сглаживания противоречий между двумя основными составляющими нашего общества, рассчитанную на ближайшие семь лет. Как вы понимаете, срок выбран не случайно…
Еще бы случайно! Все знают, как ты, ишак облезлый, лезешь в президентское кресло, спишь и видишь себя на месте престарелого Абдулкашифа. И не на семь лет, конечно, метишь, а на большее, гораздо большее. Для этого и мечтаешь о лавровом венке «замирителя славян» – ни для кого не секрет, что десятилетиями тлеющая, то разгораясь, то слегка подергиваясь пеплом, война чрезвычайно напрягает и без того некрепко стоящую на ногах экономику, поэтому и ухватился за мой проект обеими руками, сразу же начав выдавать его за свой. Собственно, трамплин для прыжка в Кремль уже готов, да, пожалуй, повыше, чем у других кандидатов…
Продолжая убедительно, как он это очень хорошо умел, развивать свою мысль, Мансур заметил, как на экране видеофона Али-Ходжа весь подобрался и длинно сглотнул, глядя куда-то мимо собеседника. Через мгновение его интерес стал понятен: из спальни, обнаженная и соблазнительная до дрожи, появилась Татьяна, чтобы демонстративно, не скрывая своих прелестей, прошествовать в ванную. Как она при этом покачивала умопомрачительными бедрами, как гордо держала голову со стекающей по голой спине ниже ягодиц гривой чудесных, пшеничного оттенка, волос…
Спасительное зеркало позволило Мансуру ничем не выдать своих чувств, хотя в этот момент бывший снайпер холодно выискивал на теле патрона место, куда всадил бы разрывную пулю из верной СВД, чтобы и надежд на выздоровление у похотливого козла, так любящего распинаться о шариатских традициях, не осталось и помучился бы он как можно дольше. Скорее всего, именно в ЭТО место или чуть-чуть выше… А может быть, воспользоваться прадедовским кинжалом? Именно для таких дел он и выкован был неизвестными мастерами из чистейшей дамасской стали.
Рахимбеков так красочно представил себе все процедуры, которым подверг бы своего благодетеля и мучителя, что вынужден был зажмурить глаза, чтобы не выдать себя сладострастным их выражением.
Когда мгновением позже он поднял веки, за его спиной, отражаясь в зеркале, уже возвышался, укоризненно покачивая головой, дедушка Магомед в своей неизменной папахе и черной бурке…

* * *

Мансур долго лежал в постели, без сна, рядом с давно посапывающей Танечкой, уставив глаза в темноту и продолжая спорить с дедушкой Магомедом.
«Почему ты считаешь, что я продался „нефтяному Али“, дедушка?»
Вопрос был обращен к пустому, как он точно знал, креслу, в котором серебристый свет полной луны, струившийся сквозь полупрозрачную занавесь на окне, рисовал смутный абрис знакомого с детских лет профиля.
«А как же можно назвать это по-другому, внучек! – усмехался призрачный старик. – Во все времена и у нас, и у русских гяуров это и называлось „продаться с потрохами“!»
«Ты не прав, – в миллионный раз принимался объяснять Мансур. – Просто нужно же как-то жить, зарабатывать…»
«Ага, зарабатывать… – усмешка в голосе дедушки Магомеда улетучилась, – на девок из ночных клубов, которые ублажают тебя в постели, на подпольные казино, где ты просаживаешь за вечер столько денег, что можно купить весь родной аул вместе с горой, на которой он стоит, на белый порошок, который ты прячешь от жен и без которого тебе уже не уснуть, потому что опять придут кошмары, опять придет Рамазан… Друг твой Ромка, которого ты…»
Мансур уже тихо поднимался с постели, стараясь не разбудить сладко спавшую Танечку.
«Замолчи, дед! Я не хочу с тобой спорить вот так. Когда приедешь по-настоящему, мы поспорим с тобой вволю, а пока не мучай меня, ладно?»
Проходя мимо кресла, он не удержался и дотронулся ладонью до его велюровой обшивки. Существовавший только в мозгу и утомленных глазных нервах образ медленно растаял, превратившись в невесомую деталь Таниного одеяния, брошенного на спинку кресла вечером, во время лихорадочного разоблачения. Иллюзия, как всегда иллюзия… Иллюзия, как и многое из окружающего, кажущегося таким прочным и настоящим…
Запершись в своем кабинете, Мансур, как был, не одеваясь, плюхнулся в кресло пред монитором и ткнул в клавиатуру.
Под мерное усыпляющее гудение он торопливо извлек из потайного ящичка зеркало, баночку с порошком и остальные причиндалы «счастья». Еще мгновение, и заряд качественного кокаина обжег ледяным пламенем слизистую оболочку носа, обволок ее морозом и ледяной стрелой вошел в мозг, казалось пробив насквозь, словно винтовочная пуля череп…
Душу Мансура плавно подняло и втянуло во все набирающий скорость водоворот, хотя тело его оставалось сидеть перед мерцающим монитором…
«Так ты ничего и не понял, – горестно протянул дедушка Магомед, проплывая перед глазами на очередном витке. – Так ничего и не понял…»
Мансур еще пробовал трепыхаться, сопротивляться волне, увлекающей его куда-то в сияющую даль, полную огромных лучистых звезд с алмазно-острыми гранями.
«Дедушка, я…»

6

Старик, вытянув тощую и сморщенную, похожую на черепашью, шею и приставив к уху «лодочкой» скрюченную артритом ладонь, долго вслушивался в звуки, доносящиеся из прихожей. Зрение, конечно, уже не то, что в молодости, но слухом Бог пока не обидел. Так, суетливое копошение сына, затем крик: «Пап, я за молоком! Не скучай!» (будто он глухой, в самом деле), скрежет ключа в скважине и удаляющийся топот по лестнице.
Ушел. Ну и славненько!
Удовлетворенно кивнув головой, Георгий Владимирович прокатил безбожно скрипящую коляску в комнату сына.
Ох, не нравился Владик, кровиночка единственная, отцу в последнее время. Связался, что ли, снова с бизнесом этим богомерзким? Все неймется ему. И книги потихоньку таскает куда-то, и безделушки всякие, когда думает, что никто не видит… Ну прямо как Варька-профура! Ладно, той-то всю жизнь не хватало. Всю жизнь свою никчемную от этого дома кормилась, и все-то ей не хватало, а ему? И так ведь все ему достанется, приберет ведь Господь скоро раба своего забытого…
Так, ящики стола, конечно, закрыты. Секретничаем, значит. Ну и ладушки: значит, считает сынок старика-отца не совсем еще выжившим из ума, уважает… А может, просто по привычке? Работал-то ведь в закрытом институте, чуть ли не в «почтовом ящике»… «Болтун – находка для шпиона!», «Храни документы под замком! Помни – к ним тянется рука врага!» и все такое… Ладно, проверим.
Ключи сейчас искать – дело гиблое, да и лежать они могут где-нибудь высоко, не достать ему безногому, ох не достать… Не беда, вспомним годы молодые!
Старик пошарил глазами по столу и, протянув дрожащую руку, сцапал массивную скрепку. Чего это он такой железякой скалывает, а? Не скрепка – ломик какой-то скрученный! Теперь главное, чтобы руки не подвели, не те руки-то в последние годы, не те… А что у тебя «то», развалина ты древняя?
Разгибалась добротная скрепка, зарубежной, конечно, качественной работы, с трудом. Хорошая, видимо, сталь на нее пущена золингеновская поди! А может быть, просто руки совсем ослабли… Ну ладно, хватит вроде. Теперь сюда вот, в замочек…
Хорошо помнил Георгий Владимирович, как привезли в квартиру этот вот самый стол. В каком это было году? Пятьдесят третий? Нет, эпитафию Хозяину он писал еще за старым столом, за тем, который сейчас стоит в кабинете… В пятьдесят пятом? Да, точно, в пятьдесят пятом! Или в пятьдесят шестом… Может быть… А когда Владька пошел в школу, в шестьдесят третьем, стол перекочевал в его комнату, Татьяна настояла. А Сотников-старший и не спорил: ничего путного за этим столом все равно не писалось – время-то было смутное и мутное…
«Мы живем, под ногами не чуя страны…» Кто, бишь, это написал, а? Совсем памяти не стало…
А как только старый заслуженный стол извлекли из чулана, протерли и перетащили в кабинет – пошло дело, и поперло, и поперло… Роман «Летящие быстрее звука», помнится, тогда накропал за ним. Всего за пару месяцев, между прочим, накропал. А за него Леня позже, к пятидесятой годовщине переворота, «картавого» дал. Любил Генеральный почитать Сотникова, любил… Брешут много теперь про Брежнева, а он-то Леонида Ильича хорошо знал, выпивали вместе, то да се… Писал для него, помнится, грешным делом. Вернее, ЗА него – писатель-то из Леонида Ильича был никакой, хотя чуть не целую библиотеку трудов оставил… Знал Леня, знал, хоть и крутил… Хитрован был «кустобровый» наш, не чета иным. Не зря же подкатывался мелким бесом в пятьдесят восьмом… Или в пятьдесят седьмом?..
Импровизированная отмычка, наконец, провернулась в бронзовой скважине (не алюминий какой-нибудь анодированный – ишь, как позеленела!), и тяжелый ящик со скрипом выдвинулся из чрева стола.
«Совсем Варька-зараза запустила мебель, надо будет…»
Какая тебе Варька, склеротик старый? Варьку рассчитали давно. Ты же и рассчитал: пастушку фарфоровую фрицевскую, трофейную, видите ли, пожалел, да пару паршивых серебряных ложек. Твои, что ли, ложки, фамильные? Колька ведь Ежов прислал в тридцать восьмом целый ящик, подлизывался сучонок мелкий! Чувствовал что-то…
Нет, не чувствовал. Знал. Зна-а-ал, точно знал! Поэтому Хозяин и убрал его с доски, словно пешку… А ложки-то остались и ничего, супа не портили, не горчил супец, кровушкой не отдавал… Варька-то где сейчас?.. Поди, хворает, сердешная. Лет-то ей сколько… Ведь это только он – Кощей Бессмертный… А ну как померла? Надо Владика попросить разузнать, как там и чего…
А может, если жива, старая, обратно взять? Пусть Владька чуток отдохнет. Не дело ведь: совсем молодой, полтинник еще когда стукнет, а со стариком как с малым дитем возится… Только что пеленки не стирает… Хотя пеленки-то они, может, и лучше будут… Согласиться, что ли, на эти «сникерсы» богомерзкие буржуйские? Нет, не «сникерсы» – «памперсы»… Черт их там разберет. Да и с Варькой-то не так стыдно… Ее ведь, Варьку-то, чего стыдиться? Она его во всех видах видывала, прости Господи. Помнится, лет эдак сорок – пятьдесят назад, ого-го была, оторва каких поискать, хм-м… Только Татьяна за порог, она тут как тут…
Что-то он разнюнился сегодня, развоспоминался. Дело нужно делать, пока Владька не вернулся. Потом время будет повспоминать.
Так, здесь ничего особенного: карандаши всякие, ручки… Это все со школьных Владькиных времен, со студенческих, валяется. И к чему такое барахло запирать? А вот этот карандашик памятный. Сам из братской ГДР привез Владику целую коробку. Удобный карандаш: одним концом пишешь, а на другом, в гильзе металлической, – ластик зажат… Смотри-ка, все еще стирает. Лет тридцать пять ему, не меньше, а стирает, как миленький. Умели делать, не то, что сейчас… Владька, видно, любил эти карандашики – один только и остался, на две трети источенный. А может, наоборот, раздарил кому ни попадя, добрая душа… А вот обычный ластик. «Koh-i-Nor», со слоником, Чехословакия, вроде бы шестьдесят девятый год, сразу после памятного шестьдесят восьмого… Ладно, нет здесь ничего интересного!
Второй ящик открылся уже быстрее – вот что значит сноровка и тренировка. Тут бумаги какие-то. Почитаем, почитаем…
Почерк какой хороший у Владьки, четкий, ровный! Не испортил со школьных пор, не разучился красиво писать мальчик. Другие, смотришь, как курица лапой скребут – ни слова не разберешь, а тут: буковка к буковке, с завитушками, как в старой прописи… Эх, зря чернильные ручки отменили в свое время. Шариковая – совсем не то… Ну-ну, что мы тут прописуем?

«О недавнем шторме напоминают только клочья серых, как госпитальная вата, туч, стремительно несущихся по низкому северному небу, да тяжелая зыбь, недаром называемая моряками „мертвой“. Ленивые серые валы мерно переваливают с боку на бок гигантскую тушу судна, больше всего похожего сейчас на отдыхающее на поверхности после жестокой трепки морское животное. Георгию Владимировичу (хм-м, тоже Георгий Владимирович, смотри-ка!) кажется, что эта мерная качка выворачивает все его внутренности наружу, несмотря на недешевые патентованные лекарства от укачивания, поглощаемые (прости печень!) в огромных количествах.
– Вам плохо, Георгий Владимирович? – К вцепившемуся в поручень бледному впрозелень ученому склонился один из его „телохранителей“, кажется, Сережа…»

Интересно, интересно. О чем это?..

«…Этих похожих как однояйцевые близнецы верзил близорукий Лагутников (и фамилия немного похожа!) за два с лишним месяца экспедиции так и не научился различать с уверенностью. Здоровяки под два метра, стриженные ежиком круглые русые головки на бычьих шеях, кажущиеся крохотными на плечищах недавних борцов или штангистов, размахом в пресловутую косую сажень, стандартный „прикид“ – одним словом: типичные нынешние „крутые“ или даже бандиты. Честно говоря, для Георгия Владимировича и те и другие были абсолютно тождественны, и он поначалу с опаской поглядывал на них, пока не уяснил, что эти „быки-производители“ – его личная, так сказать, гвардия и охрана, подчиняющаяся, правда к сожалению, вовсе не ему.
Лагутников с завистью поглядел на спутника, которого совершенно не брали выматывающая душу качка и пронизывающий морской ветер, и внезапно криво усмехнулся. Простоволосая голова, высовывающаяся из воротника просторной куртки, вдруг живо напомнила Георгию Владимировичу давний анекдот о различиях студентов института физкультуры, медицинского и пединститута. Крепкая фигура Сережи, как он сам называл себя, не признавая имени Сергей, как-то не шедшего здоровяку, будто замершему в двенадцатилетнем возрасте, действительно напоминала поднятую кверху известную всем фигуру из трех пальцев.
– Нет, Сережа, не беспокойтесь: все в порядке, – заверил он заботливого „телохранителя“.
Тот удовлетворенно кивнул, неодобрительно поглядел на зажатую в пальцах ученого сигарету, достал из кармана куртки яркую пачку жевательной резинки, традиционно предложил Лагутникову, высыпал пригоршню белых подушечек в рот и принялся смачно жевать. Полное отсутствие у „секьюрити“ тяги к никотину и алкоголю (надо думать – и к остальным порокам рода людского) было еще одним предметом жгучей зависти Георгия Владимировича к „близнецам“.
Моряки, не обращая внимания на качку, продолжают деловито сновать по палубе. Их действия суетливы и беспорядочны только на первый, да и то неопытный, взгляд. На самом деле каждое движение „тружеников моря“ наполнено глубочайшим смыслом, выверено и отточено годами практики, как балетное па. Как же не похожи эти „люди моря“ на самих себя на суше!»

Откуда у Владьки такие познания о моряках? А-а-а, помнится незадолго до «перестройки» он плавал на «Академике Келдыше» куда-то в дальние моря. Или «ходил». Так, вроде, опытные моряки выражаются?

«Георгий Владимирович поздравил себя с удачей. Идея связи с этим „контингентом“, конечно, чтобы не погрешить против истины, принадлежала совсем не ему. Об этом постарался, естественно, Бульдозер. Да и разве мог бы мечтать кабинетный ученый, „сухопутная крыса“, сам до конца не уверенный в своих теоретических построениях, о помощи еще недавно всемогущих, но и сейчас далеко не беспомощных организаций?
Почти два месяца экспедиции прошло в беспорядочных, на взгляд непосвященного наблюдателя (окажись он здесь, этот непосвященный!), перемещениях по акватории нескольких полярных морей. „Святогор“, не первой молодости судно, еще семь-восемь лет назад носившее вместо гордого имени простой порядковый номер и приписанное к Северному Флоту Военно-Морских Сил „в Бозе почившего“ Союза Советских… а теперь, по документам, давно ржавевшее на корабельном кладбище, если, вообще, не разрезанное на лом, избороздил большую часть Баренцева и почти все Карское моря. Команда, состоящая из тертых и привычных ко всему „мариманов“, кстати тоже давным-давно списанных на берег, получала „зеленую“ зарплату в конвертах и не вмешивалась ни во что. Георгий Владимирович мог приказать капитану „Святогора“, молчаливому, очень похожему на мороженую треску латышу Рукманису, взять курс хоть на северный полюс и даже тогда не получил бы отказа. Отставной кавторанг невозмутимо вел бы судно до тех пор, пока оно не уперлось бы в кромку вечных льдов, и только там обратился бы к пассажиру за дальнейшими приказаниями…»

Неплохо, совсем неплохо. Это что же? Приключения? Фантастика? Неужели это Владька пишет?
Георгий Владимирович суетливо перелистал сколотые скрепкой, очень похожей на использованную в качестве отмычки, сероватые, исчерканные красным, как сочинение двоечника, страницы.

«…Контейнер вскрывали в специальной ванне, наполненной забортной водой. От ледяной воды руки Георгия Владимировича сразу же покраснели, как гусиные лапы, и быстро потеряли чувствительность. Под пластиковой крышкой контейнера открылась жидкая черная грязь, жирная на вид и на ощупь и более всего напоминавшая загустевший на морозе мазут. В нос ударила страшная вонь. Пахло сероводородом и еще какой-то незнакомой дрянью, но это ученого, охваченного радостным предвкушением, не смущало.
Он схватил протянутый ему брандспойт и, крутанув кран, направил струю в недра контейнера. Вода в ванне мгновенно почернела и вспенилась, завоняло сильнее, а во все стороны, заставляя „телохранителей“ недовольно посторониться, полетели брызги вонючего мерзкого месива. Однако через мгновение они забыли про все неудобства: Георгий Владимирович запустил обе руки по локоть, не жалея рукавов куртки, в кипящую жижу и с радостным воплем выгреб в объемистую кювету на приставном столике груду предметов.
Среди бесформенных темных комьев всевозможных форм и размеров, каких-то бесцветных перепутанных нитей и волокон, копошащихся и конвульсивно подергивающихся глубоководных существ, маленьких, но от этого не менее отвратительных, своей инородностью выделялась круглая полупрозрачная пластина примерно двух миллиметров толщиной с тремя треугольными отверстиями в середине. Перламутрово переливающаяся вещица больше всего напоминала компьютерный компакт-диск, да и по размеру была только чуть-чуть больше его. Все остальные предметы, содержащиеся в контейнере, можно было считать чем угодно, но эта вещь была нечем иным, как творением человеческих рук!
– Я нашел ее!!! – заорал изо всех сил Георгий Владимирович, потрясая найденным диском. – Сообщите шефу немедленно: я нашел ее!!!»

Фантастика, без сомнения! А еще что здесь есть?..
Охваченный азартом кладоискателя, Сотников-старший, как крот, зарылся в мешанину разнокалиберных бумажек, выхватив новую пачку листов, на этот раз помещенную в видавшую виды картонную папку со скоросшивателем. На обложке под стандартным типографским «Дело №…» красным фломастером выведено: «Толканутые». О чем это? Фельетон, что ли, какой?
Владимир Георгиевич раскрыл папку на середине.

«…Небольшое помещение с высоким и изрядно закопченным сводчатым потолком скудно освещено трещащими вонючими факелами, плюющимися искрами горящего мазута. Кирпичные стены покрыты „фресками“, в которых чувствуется довольно умелая рука. Сюжеты росписей равно далеки, как от привычной заборно-подъездной „граффити“, так и от церковной живописи. По стенам „часовни“ во всевозможных ракурсах и в великом множестве вьются в диком танце, сливаясь и распадаясь на отдельные группы, сотни искаженных фигур, напоминающих то козлов, то летучих мышей, то омерзительных ящериц. Кажется, кистью неизвестного, но, несомненно, талантливого художника-монументалиста водил сам Повелитель Тьмы, огромная багрово-красная, как бы рельефная фигура которого выступает из противоположной стены, против воли навевая суеверный ужас. Видимо, вдохновение мастера подхлестывала изрядная доза наркотиков, иначе он вряд ли смог бы достичь такого эффекта. Подобное оформление, конечно сильно уступающее по красочности и степени давления на психику, Тар встречал, играя изредка в „Doom-II“ и „Quake“, но компьютерная графика сильно проигрывала творению неизвестного художника-сатаниста.
Посреди капища, иначе это помещение и не назовешь, возвышался алтарь, увенчанный фигурой Христа, распятого на кресте вверх ногами, озаренной черными свечами, огоньки которых, впрочем, терялись в свете факелов. Заглядевшись на окружавшее их демоническое великолепие, Тар упустил тот момент, когда все их спутники опустили капюшоны своих одежд, и теперь его с жмущейся к нему Ленкой окружали только безликие фигуры, сжимавшие в руках одинаковые факелы. Конечно, все это великолепно, но…
Тарас очередной раз поймал себя на том, что сожалеет о времени, потерянном на забавы с этими ребятишками, не нюхавшими жизни. В самом деле: ему ли, двадцатипятилетнему парню, мужчине, прошедшему через горнило Чеченской войны без единой царапины, играть в странные, незнакомые провинциалу, игры „продвинутой“ столичной молодежи. Какие-то гоблины, орки, демоны, колдуны, а теперь вот и святилище Князя Тьмы… Чушь, дичь и муть! Что бы сказали ребята из его роты, особенно Женька Поляк, увидев его здесь в этом дебильном балахоне из третьеразрядного „штатовского“ триллера с дурацким факелом в руках?..
А все Ленка! Черт его, Тараса, дернул „втюриться“ в эту егозу. Хотя, честно говоря, чертовка стоила этого. Стройное миниатюрное создание с роскошными светлыми волосами (клянется, что свои, не обесцвеченные) и огромными карими глазами… А фигура!.. А ножки!..»

Тоже неплохо, а это что?..
Из-под рассыпающихся бумаг выглядывала нетолстая стопка журналов с цветными обложками и бумажными закладками. Ого! Неспроста они здесь. Ну-ка, что тут в «Молодежи и технике»?
Так и есть. «Сотников В. Г. „Аннигилятор Виктора Робю“ Научно-фантастический рассказ». В «Путешественнике» – «Владислав Сотников, фантастический рассказ „Ручей забвения“», «Сотников»… «Сотников»… О, «Сотников-младший!» Прямо Дюма-сын!..
Как же ты, старая развалина, проглядел своего наследника? Вот тебе и физик-неудачник, вот тебе и «дальше кандидатской не продвинулся». Пишет ведь парень! И печатают! Молодец, Владька!
Опаньки, вроде как шаги на лестнице! Нет, показалось. Ну-ка всю бумагу опять в стол. Как она лежала-то? Не перепутать бы, а то греха потом не оберешься… Скрепка уже прямо как ключ – щелк и готово. Тебе бы, Георгий Владимирович, «медвежатником» работать или «домушником», какой талант зря пропадает…
Сотников-старший на миг представил, как он на своей допотопной скрипучей колымаге крадется с набором отмычек в руках к дверям какого-нибудь банка, «Менатепа», скажем… Приступ смеха, перешедший в кашель, едва не заглушил звук настоящего ключа, вставляемого в скважину входной двери. Экий вы неосторожный взломщик, Георгий Владимирович!..

* * *

– Папа-а-а! Я пришел!
Ответа, понятно, никакого. Даже если не спит, не ответит никогда. Опять, наверное, на что-нибудь дуется как мышь на крупу. Удивительно, как он только находит поводы для недовольства, для ссор по пустякам, которых, к сожалению, в последнее время становится все больше и больше. Блин, забыл ведь телевизор перед уходом включить! Хотя, попадись вдруг случайно на экране папе его главный недруг – хлопот не оберешься… И качество изображения, да с его зрением…
«Купить, что ли, современный телевизор старику? „Самсунг“ какой-нибудь или „Панасоник“… – размышлял Владислав, распихивая покупки по полкам немилосердно дребезжащего холодильника. – Чтобы экран побольше, да дистанционник поудобнее, не как у нас…»
Дистанционный переключатель каналов для престарелого «Рубина» Владислав, по старому роду деятельности прилично разбиравшийся в разнообразной электронике, собрал самолично в начале девяностых по схеме из ветхого журнала, одолженного у приятеля. Детали частично были уворованы в родном НИИ и с замиранием в сердце пронесены через институтскую проходную с вахтером-цербером, частично куплены у того же приятеля. Само устройство вышло размером чуть ли не с видеомагнитофон, причем не современный, одной из вышеупомянутых фирм, а первый советский «ВМ-12», немногим уступающий габаритами телевизору.
Владислав вздохнул, так как добытое в свое время правдами и неправдами, с привлечением отцовского авторитета, чудо техники в числе прочего движимого и недвижимого имущества досталось неверной Светке и, по словам Сашки, давным-давно продано кому-то за бесценок.
К сожалению, пультом управления, вышедшим несколько поменьше, но все равно громоздким, отец в последние годы пользоваться не в состоянии: Владислав, о чем сейчас сильно жалел, приспособил в качестве элемента управления джойстик. Невиданное иностранное устройство показалось тогда горе-конструктору более чем интересным приобретением… Отец с пультом в руках, восседающий в своем кресле с высокой спинкой, напоминал пилота «Фантома», ложащегося на боевой курс. К тому же пульт запитывался исключительно из сети, при помощи громоздкого лабораторного трансформатора…
Да, хороша идея, но в кармане «финансы поют романсы»… Почему это романсы? А гонорар? Вернее задаток. Если пару-тройку бумажек из пухлого конверта потратить – авось, не убудет. Там ведь… А действительно: сколько там всего?
Включив старику телевизор и настроив нейтральную, несмотря на его решительные протесты, «Культуру», что с «пилотским» пультом было делом непростым – кто же знал в девяносто первом, что каналов будет столько, – Владислав ушел в свою «детскую», как иногда по привычке называл комнату, где прошли все детство и юность, а теперь подкрадывается старость, и плотнее прикрыл за собой дверь, жалея, что в ней нет замка. Родители, вернее мама, видите ли, считали, что подростку не следует уединяться…
Ладно, и так сойдет. В конце концов, если старик захочет проехаться, кресло с его специфическим скрипом можно услышать и с улицы. Соседи вон постоянно жалуются, когда ему, иногда, ночью хочется размяться.
Руки предательски дрожат. Будто ворует, честное слово! Как их в кино в пачке-то пересчитывают? Никогда не держал таких пачек в руках! Разве что «деревянными» и то до деноминации. Будем раскладывать по маленьким пачечкам. Скажем, по десять штук. Штук, не тысяч. Раз, два, три, четыре, пять, шесть… Сбился. Начнем снова.
Денег оказалось пять тысяч. Пять тысяч долларов, не рублей, естественно. Ровно пятьдесят новеньких черно-зеленых купюр, в отличие от российских, совсем не хрустящих. Все как одна с портретом обиженно надувшегося (надо думать, при виде никогда не виданного лица нового хозяина) Бенджамина Франклина. Не фальшивые, случаем? Водяной знак и полоска на месте, переливающийся номинал – тоже… На ощупь, на глаз, на нюх и на зуб (шутка) – настоящие. Да нет, не будут ТАКИЕ мараться. Не на базаре, в конце концов!
Сколько сейчас телевизор стоит? Небольшой. Долларов сто пятьдесят – двести. И видик тоже где-то сотню. Кассет с отечественными фильмами накупить, лучше пятидесятых годов, поставить старику – и часа четыре, смотришь, свободны. Или эротику легкую, он это дело сильно уважает. «Греческую смоковницу», например, или «Эммануэль»… А холодильник? Тут, наверное, покруче будет… Сашке что-нибудь купить, плеер дисковый, помнится, просил недавно, себе компьютер, о котором давно мечтал, хоть самый паршивенький. А «Жучка» подержанная, «шестерка» или «четверка», интересно, сколько сейчас стоит? Да-а, отстал ты от жизни, Владислав Георгиевич, совсем отстал…
Телефон затрезвонил так, что Сотников-младший выронил из рук стопку в стодолларовых купюр, которая тут же трепещущими зелеными мотыльками разлетелась по комнате. Ладно, потом соберем! Владислав сгреб все банкноты, которые были на виду, в верхний ящик стола и опрометью кинулся в кухню, повторяя вполголоса неизвестно кому: «Иду, иду!»
– Владик! – раздался из глубины квартиры голос отца. – Телефон звонит, не слышишь, что ли?
– Да иду я, иду! – недовольно повторил сын погромче, уже для отца.
Телефон, между делом, надрывался, как говорится, «не дуром», не собираясь затихать.
– Сотников! – по институтской привычке бросил Владислав в дырчатый, эбонитовый еще, микрофон допотопного аппарата.
– Я в этом был уверен, – ответила трубка с чуть заметным акцентом. – Добрый день.
– Здравствуйте, – упавшим голосом запоздало поздоровался Владислав.
В трубке помолчали немного:
– Ну и как продвигаются наши дела? Есть уже что-нибудь?
– Да, да, – заторопился Сотников-младший. – Кое-что уже есть. Хотите, я прочитаю?
Невидимый собеседник издал какой-то странный звук, вроде хрюканья, наверное, засмеялся.
– Не стоит, дорогой, не оценю все равно. Хозяину почитаешь.
– Когда? – упавшим голосом поинтересовался Владислав.
– Сейчас.
– Но…
– Выходи. Я у подъезда.
– А откуда вы…
В трубке раздались короткие гудки.
Последний вопрос был явно лишним. Тоже мне, фантаст доморощенный: мобильник, совершенно понятно, как выражался один из персонажей давным-давно прикрытых «Кукол».
Из десяти разлетевшихся купюр при беглом осмотре удалось найти только восемь.
«А, ладно, потом найду!» – решил Владислав, хватая исписанные листки и выскакивая в прихожую.
– Пап! Я на часок отлучусь! – Крикнул он, отпирая дверь и одновременно пытаясь на ощупь всунуть ноги в разношенные туфли.
Не слушая ответа, он захлопнул дверь, запоздало вспомнив, что обед так и не приготовил. Опять старик будет скандалить…

7

Сначала не было ничего, затем возникла ноющая боль. Где именно, в каком месте – бог ее знает! Болело все, то затихая чуточку, то резко начиная дергать, словно больной зуб…
Потом появился свет: багровый, колышущийся… Наверное, это вход в преисподнюю!
«Господи, что же быстро-то так? И нагрешить-то толком не успел, мне же еще только тридцать шесть! – взмолился… кто-то, знавший точно, что ему тридцать шесть лет, но не помнивший своего имени. – Смилуйся, Господи!..»
Багровая пелена распахнулась в черноту, из которой уродливой маской, освещенной колеблющимся неверным светом, видимо адского огня, выдвинулась уродливая харя, скалившая блестящие зубы. Наверное, сам Люцифер!
– Изыди, сатана! – Кто-то, не помнивший своего имени, не расслышав толком своего голоса, протянул руку, защищаясь. – Убирайся, нечистый! – вдруг, булькнув и отдавшись болью в голове, прорвался в уши звук.
– Э-э, полегче, господин архивариус! – испуганно отшатнулся демон.
В голове вдруг что-то щелкнуло, и все разом встало на свои места.
Над полусидящим, прислонившись к стене арки Геннадием склонялся, присев на корточки, вовсе не «Повелитель мух», а майор Национальной службы безопасности Александр Николаевич Маркелов собственной персоной, светящий в лицо приходившему в себя архивариусу огоньком зажигалки. Колеблющийся светлячок пламени и принял Геннадий за адский огонь. К сожалению, боль не осталась в забытьи, а только усилилась, когда Геннадий пошевелился.
– Ты в порядке? – В голосе Александра сквозила неподдельная тревога, и Геннадий решил проявить мужество.
– В полном! – в доказательство потряс головой Иванов, и в ту же минуту неодолимый рвотный спазм заставил его согнуться пополам.
Майор, заботливо придерживая спутника за плечи, дал ему облегчить желудок и озабоченно заметил:
– Да у тебя, похоже, сотрясение, Гена… Встать-то сможешь?
– Попробую… – невнятно пробулькал архивариус, ощупывая загаженный асфальт вокруг в поисках точки опоры.
Александр крепко взял его под мышки и бережно поставил на ноги. Движение снова отозвалось болью под черепом и очередным желудочным спазмом. По лбу и щеке побежало что-то теплое…
– Стоп-стоп-стоп! – Маркелов мягко, но непреклонно отвел руки Геннадия от головы, не давая даже прикоснуться к беспокоившему месту. – Трогать мы сейчас, ручками грязненькими, ничего не будем… Обопрись на меня, – подставил он плечо. Такое крепкое и надежное плечо… Плечо друга, которого так не хватало в сумбурной и никчемной жизни…
Медленно и осторожно, стараясь не качнуть, Александр вел Геннадия туда, где тускло светилось полукружье выхода из-под арки.
Под ногами что-то звонко стеклянисто хрустнуло и загремело. Майор осторожно нагнулся, подняв разбитый фонарь.
– Надо же! Стекло разбилось, а лампочка светит!
Желтый круг света вырвал из темноты россыпь сверкнувших осколков, какой-то длинный блик…
– Ах вот он куда залетел. – Маркелов снова поднял что-то с асфальта и сунул в карман. Пошарил вокруг лучом и, видимо ничего больше не найдя, повел Иванова к свету…
– А сумка? – вдруг всполошился архивариус, пытаясь оглядеться. – Они же сумку унесли, Саша! А там рукопись!
– Да не волнуйся ты, – успокоил его Александр, похлопывая рукой по сумке, висевшей у него через плечо. – На месте твоя сумка. И рукопись на месте, не переживай.

* * *

– Уй-уй-уй-юй!!! – взвыл Геннадий, хватая Александра за руку, в которой тот сжимал остро пахнущую ватку, которой только что провел по могучей шишке, украшающей лоб Иванова. – Ай-яй! Потише нельзя?!!
– Потише можно, но эффекта такого не будет. – Маркелов непреклонно отвел руку архивариуса и снова прикоснулся к ране.
– Ай-яй-яй, садист!
– Не садист, а в данном случае санитар. – Майор откинулся, любуясь делом своих рук. – Не вой, все уже! Подуть?
– Нет, не надо, – буркнул Геннадий, разглядывая в небольшом зеркальце для бритья свою избитую физиономию.
Зрелище перед ним открывалось малоутешительное. Нос, разбухший, набрякший кровью и глядящий теперь чуть в сторону, ни «готическим», ни каким-нибудь другим назвать было нельзя, больше всего ему сейчас подходило определение «фаллический»; вокруг обоих глаз зрели огромные синяки, причем левый, дополнительно, представлял собой крохотную щелку между двух напоминающих багровые оладьи век. Губы тоже напоминали эти кулинарные изыски, но крупнее, и щедро политые красным, то и дело выступающим из многочисленных трещин. Самым же потрясающим приобретением была бледно-голубая, даже какая-то сизая шишка, огромных размеров, сочившаяся кровью из солидного пореза посредине. Остальное, вроде незначительных царапин и ссадин на щеке, слегка рассеченной брови и синяка на подбородке, на фоне этого впечатляющего сооружения терялось, как пивной ларек на фоне пирамиды Хеопса. Ко всему в придачу ныли ребра, тянуло в паху и дергало в правом локте, здоровенную ссадину на котором эскулап тоже только что прижег своим садистским бальзамом.
Александр же, безмятежный вид которого заставлял усомниться, что это именно он только что разогнал в одиночку всех громил, напротив, никаких даже малейших изменений в своем курносом, усыпанном веснушками с белесыми бровями и коровьими ресницами лице не претерпел. Похоже, рассудительный внутренний голос все-таки был прав: не совался бы ты, Геннадий, не в свое дело. «Quod licet Jovi, non licet bovi», говаривали мудрые латиняне, что, как известно, означает: «По одежке протягивай ножки…»
Оторвавшись от горестного созерцания напоминавшей поле битвы физиономии и общего сеанса самобичевания, Геннадий с гордостью продемонстрировал сбитые в кровь костяшки левого кулака:
– Я тоже кому-то заехал. По-моему, очень даже прилично!
– Куда б я без тебя, – совершенно серьезно заявил Александр, давно уже тайком ощупывающий языком во рту передний зуб, подозрительно сильно шатающийся. – Один-то я бы точно не справился.
Он не стал уточнять, что между глаз Генке «засветил» совершенно автоматически, именно в ответ на этот «хук», которого не ожидал и поэтому пропустил на все сто. Зачем расстраивать человека? Небось, в первый раз в жизни дрался, а полез на целую шайку… На помощь товарищу кинулся, а не удирать во все лопатки. Тоже не шутка, тут какое-никакое, а мужество иметь нужно. Не с голыми руками, между прочим, молодчики-то были…
Закончив бинтовать голову Геннадия и еще раз вспомнив о содержимом карманов, Александр вышел в прихожую, потом – в ванную, минуты две там чем-то металлическим гремел в раковине, включив на полную мощность воду, а затем, войдя, высыпал на стол перед ошалевшим Геннадием груду каких-то устрашающего вида предметов, с которых на клеенку стекала вода. Указательным пальцем он вычленил из россыпи блестящую массивную железяку и толкнул по направлению к отшатнувшемуся архивариусу.
– На, возьми на память. Им тебя и «окрестили» по лбу. Крепкая, я скажу, у тебя черепушка…
– Что это? – инстинктивно спрятав руки под стол, испуганно спросил Иванов, даже не представляя себе, что бы эта металлическая деталь значила.
– Кастет, – буднично сообщил Александр, меланхолично раскладывая по клеенке, будто пасьянс, разнообразного вида ножи с короткими и длинными клинками и даже опасную бритву, похоже настоящий антиквариат – с темным лезвием и коричневой от времени костяной ручкой. – Самодельный, правда, но делал мастер. Это я тебе авторитетно заявляю – зоновская работа, ручная. Да ты не бойся, чистые они, я их все с мылом вымыл.
Майор уже успел сменить официальный костюм, изрядно подпорченный вражеской и дружеской кровью и к тому же треснувший под мышкой от особенно молодецкого удара, на белую футболку с эмблемой английского «Челси» на груди и тренировочные брюки с бело-голубым лампасом.
– Благодарю покорно, – пробормотал Геннадий, опасливо косясь на железку, полчаса назад чуть было не проломившую ему череп и не отправившую к праотцам. – А милиция как же? – неожиданно вспомнил он. – Тут же всякие отпечатки пальцев были… А ты их вымыл…
– А что – милиция? – нехорошо прищурился майор. – Ты, что ли, туда побежишь? Вон телефон: звони «ноль-два» и – вперед!
– Нет, я думал…
Маркелов встал и, набрав из-под крана воды в эмалированный чайник, поставил его на газ.
– Да ладно, какая там милиция… Думаешь, кто-нибудь кинется расследовать, искать этих отморозков? Это, Генка, никому не нужно… Ничего, что я тебя так называю?
– Ничего, я и сам хотел…
– У коллег, моих смежников, так сказать, своих хлопот – выше крыши: кавказцев гонять, бизнесменов крышевать, документы опять же…
– Как это?..
– Документы? Ну, в смысле: «Предъявите документики»!
– Да я не про это… Они что, вообще ничего не расследуют? А если бы нас, к примеру…
– Если только «к примеру», – жестко сказал Александр, поглядев прямо в глаза Геннадию, вернее только в правый, открытый. – То расследовали бы, наверное… Но только твое убийство, не мое. Мое бренное тело уехало бы в ведомственный морг, а за отморозков этих взялись бы ребята с третьего этажа… Плотно взялись бы, не по-милицейски… Однако ты не беспокойся: это «например», знаешь ли, вряд ли удалось бы…
Говоря все это, Александр быстро и сноровисто сервировал нехитрый холостяцкий стол, на котором поочередно появлялись вилки, ножи, тарелки, сверкающие граненые стопочки, закуски… Венцом созданного за пять минут натюрморта явилась запотевшая, на треть початая бутылка ливизовского «Дипломата».
– Прошу к столу! – сделал хозяин роскошный жест, оглядев аппетитную картину.
Взяв в правую руку наполненную благородной жидкостью стопку, майор звонко чокнулся с архивариусом, переодетым в его старые «треники» и футболку, явно коротковатую и тесную под мышками.
– С боевым крещением, Гена!..
Обмотанной бинтами головой с кое-где торчащими из-под них непокорными кудрями Иванов смахивал на раненого красноармейца или персонажа какого-то старого детективного фильма.
– Ну и рожа, – вспомнив, наконец, ухмыльнулся он, – у тебя, Шар-рапов…
Бело-рыжий толстый кот Маркиз, порода которого оставалась тайной за семью печатями, где-то до этого скрывавшийся, как бывалый конспиратор, солидно и неторопливо «втек» в кухню и, внимательно обнюхав колени гостя, завалился набок, замурлыкав, у его босых ног, не помещавшихся, к сожалению, ни в одни из хозяйских тапок.
Умный кот, говорить не умевший, а поэтому слов на ветер не бросавший, высказал таким образом свое, не последнее в доме майора, мнение.

* * *

Утром, перед работой, майор Маркелов пошел на святотатство.
Заглянув в зал, где на расправленном диване под клетчатым пледом белел забинтованной головой новый друг, а рядом с ним – свернувшийся клубочком Маркиз, то ли никак не могущий расстаться с новым другом, то ли бдительно следящий, чтобы не спер случаем чего-нибудь, Александр взял папку с рукописью.
В кухне он решительно положил ее на стол и разорвал бумажную полоску с неразличимой почти печатью, залепляющую немного заржавленные металлические полоски, которыми были скреплены листы…

* * *

По дороге в свой кабинет Александр забежал в экспертный отдел, располагавшийся в подвальном этаже, видимо чтобы не тратиться на решетки и сигнализацию для окон, поэтому номера всех кабинетов здесь начинались с двух нулей. Не ерничайте, кабинета с одними только «00» на табличке здесь не было – подобные апартаменты в управлении обозначались, как и везде в России, знакомыми всем буквами «М» и «Ж».
За дверью с многозначительным номером «007» располагалось обиталище эксперта по всякого рода старинным (и не очень, к слову) рукописям и документам, Плутония Сергеевича Голобородько. Жертва научно-технической революции, вернее интереса к ней его родителей, зачавших свое чадо в приснопамятные пятидесятые и одаривших труднопроизносимым имечком, нес его по жизни уже более полусотни лет. Кстати, и страстью к химии, приведшей его в свое время в организацию, обозначавшуюся во времена оные знакомой всем аббревиатурой, созвучной обратному порядку цветов в российском триколоре, воспылал по причине имени. Правда это или нет, но именно данная версия многократно озвучивалась Голобородько на всех пьянках, в число участников которых майор Маркелов иногда попадал вольно или невольно.
Эксперт сегодня с утра явно находился не в самом лучшем расположении духа. Судя по витавшим в воздухе особенно убийственным миазмам, только что ставились исключительно опасные эксперименты, причем с весьма зловонными ингредиентами. По собственному опыту Александр знал, что таким неординарным образом кандидат химических наук майор Голобородько нейтрализует последствия неумеренного, предыдущим вечером, возлияния (в одиночку или группового, история умалчивает). В просторечии они именуются, как известно, «фоном», «выхлопом» или, в устаревшем варианте, «перегаром». Вернее, волновали талантливого химика не сами последствия похмелья, а следы радикальной борьбы с ним, которое, как известно, уничтожается по принципу «клин клином…»
– Чего тебе? – буркнул майор Голобородько, не ответив на приветствие и вообще едва бросив на вошедшего взгляд заплывших мутноватых глазок, и так красотой не отличавшихся, а сегодня вообще имевших какой-то серо-буро-малиновый колер.
Не собираясь прекращать своего занятия, он демонстративно перемешивал в данный момент металлическим шпателем в прозрачной стеклянной кювете какую-то мерзейшего вида субстанцию. Мерзейшую, потому что больше всего, видом и ароматом, она напоминала, да простят меня дамы, возможно держащие в руках данную книжицу, тривиальные фекалии, к тому же далеко не первой свежести.
Александр мог побиться об заклад, что кювету с непонятным месивом Плутоний схватил только минуту назад, заслышав шаги перед своей дверью, а до этого предавался совершенно другому занятию, к экспертным обязанностям вообще и к химии в частности имевшему весьма слабое отношение. Искушенный взгляд Маркелова сразу от двери различил початую бутыль спирта, возвышающуюся на открытом сейфе, и нехитрую закуску, разложенную на мятой газете между всякого рода колбами и пробирками, – пару огурчиков, луковицу, скрюченные серые ломти черствого хлеба, неровно вспоротую банку «антироссийских» рижских шпрот…
– Слушай, Сергеич, – назвать в подобном состоянии майора Голобородько Плутонием или Плутошей было равносильно объявлению войны какой-нибудь, средних размеров, европейской державе, и Александру это было известно более чем хорошо. – Посмотри пару листочков, а? – продемонстрировал он листки из загадочной рукописи, засунутые для пущей сохранности в прозрачные папки-файлы. – Ну, там год написания, хотя бы примерно, бумагу, чернила…
– Хорошо, брось на стол, – без всякого выражения проговорил эксперт, ни на йоту не изменив темпа и амплитуды перемешивания.
«Ладно там выпивка, – невольно подумал Маркелов. – Как он закусывать-то умудряется в такой вони?..»
– А когда результаты будут? – на всякий случай уточнил он, нетерпеливо взявшись за ручку двери, – пребывание в отравленной атмосфере лаборатории далее уже серьезно угрожало здоровью.
– Через недельку зайди, посмотрим, – буркнул Голобородько, окончательно теряя интерес к докучливому визитеру. – Работы, во! – Перемазанный коричневой, свисающей сосульками, жижей шпатель чиркнул в каком-то миллиметре от красной шеи, торчащей из воротника сероватого, давно не стиранного халата.
– А раньше? – закинул удочку Александр. – Сегодня, к примеру…
– А что мне за это будет? – впервые проявил хоть какой-то интерес эксперт, перестав на мгновение звенеть шпателем о стекло.
– Пиво будет… – внимательно следя за лицом Плутония Сергеевича, протянул Маркелов. – Три… нет пять бутылок.
– Ящик! – отрезал Голобородько.
– Упаковку, – попробовал торговаться Александр.
– Ящик! – не уступал ни миллиметра эксперт, видимо уловивший опытным ухом, что «клиенту» результат нужен позарез.
– Ладно, – сдался Александр, решив «припахать» для решения финансовой проблемы Иванова. – «Клинского».
– Чешского! – весомо уронил последнее слово Плутоний. – После обеда зайди, поглядим, что там вытанцовывается…
Закрыв за собой дверь, Маркелов, из чистого озорства, несколько раз потопал ногами, делая вид, что уходит, и, выждав минутку, распахнул дверь с невинным вопросом:
– А к двенадцати не будет готово?..
Майор Голобородько, так и не снявший прозрачных химических перчаток, сжимал в одной руке мензурку граммов на двести, наполненную чем-то опалесцирующим, а в другой – длинный никелированный пинцет с зажатой в нем шпротиной.
– Уйди на х… зараза! – взревел эксперт, багровея от натуги всей своей обширной плешью, заставившей отступить далеко к затылку остатки пегих волос…

* * *

– А-а-а, Маркелов! Проходи! – Генерал-майор Котельнический обошел свой стол, чтобы пожать руку подчиненного. – Присаживайся, чувствуй себя как дома! Чаю не предлагаю: Оленька, понимаешь, в отпуску, а Лариса Георгиевна, пока…
– Спасибо, Юрий Владимирович, – поблагодарил Александр, усаживаясь на краешек кресла.
Генерал неторопливо обошел стол и прочно уселся, сцепив перед собой здоровенные мужицкие ладони.
– Ну, добрался до тебя этот архивный деятель?.. – он дальнозорко посмотрел в лежащую на столе бумажку, Иванов Геннадий Михайлович? Что там у него за петрушка какая-то: папка, понимаешь, старая, роман какой-то…
Александр вкратце обрисовал начальнику ситуацию, умолчав, естественно, о ночной драке.
– Ага, ага, – поддакивал Котельнический, внимательно слушая повествование, и по его завершении спросил:
– И что ты думаешь обо всем этом?
– Я считаю, Юрий Владимирович, что имеет место виртуозно выполненная подделка.
– Ага, ага, – снова не возражал, кивая совершенно седой головой, генерал-майор, которому два месяца назад стукнуло пятьдесят пять. – А зачем? С какой, так сказать, целью?
Майор Маркелов развел руками.
– Вот и выясни, – легко закончил Котельнический, вытаскивая из стопки бумаг какой-то листок. – Я тут подписал… Дело по этой самой… «сталинской», скажем, папке, передается в твое ведение. Не возражаешь?
– Никак нет!
– Тем более. – Юрий Владимирович коротко хохотнул и весело взглянул на майора. – Это твоя специализация, так сказать, твой профиль…
– Да ладно, ладно, не дуйся! – Он махнул на Александра листком. – Шучу я, шучу. Но специализация-то твоя, действительно. Всякие там «икс-файлы»… За что майора-то получил?..
– Ладно, по делу, – стер он с лица улыбку, насладившись смущением Маркелова. – Какие конкретные действия вы планируете предпринять, товарищ майор?
Слушал пространный ответ он довольно рассеянно, внезапно прервав Александра на полуслове.
– Сотников, Сотников… – задумчиво поглядел он в окно с полуопущенными жалюзи. – Не тот ли это Сотников, орденоносец, лауреат и классик, который написал «Несгибаемого большевика», «Штурм», «Летящих быстрее звука»? Ну, кино еще было такое: «Быстрее звука», что ли…
– Не знаю, товарищ генерал-майор…
– Ну конечно, откуда тебе знать! Ты какого года рождения? Шестьдесят шестого?.. Даже так?.. Во-о-от!.. А мы, помнится, в школе его изучали, сочинения писали… Я даже двойку как-то раз получил прямо перед выпускными экзаменами. Сочинение завалил. Как сейчас помню тему: «Образ настоящего строителя коммунизма в романе Г. В. Сотникова „Несгибаемый большевик“»… Батька меня тогда ох и выпорол! Не посмотрел, что я брился уже… Того Сотникова, который автор этой рукописи, не Георгий, часом, звали?
– Георгий, – упавшим голосом подтвердил Александр.

* * *

– Ну задал ты мне задачку, благодетель! – Плутоний Сергеевич уже, видимо, полностью излечил свою утреннюю хворь и теперь сиял как свеженадраенный пятак. – Я-то думал: ты мне какую-нибудь анонимку приволок на предмет сличения почерков или что подобное. Изрядно я повозился с твоими бумажками! Одной, правда, не обессудь, пришлось пожертвовать…
– Ты что? – ахнул, хватая его за рукав Александр. – Спятил?
– Да шучу я, шучу! – заухмылялся шутник, демонстрируя несколько стальных зубов. – В целости и сохранности твои бумажки – вон, на столе лежат.
– Понимаешь, бумага меня сразу заинтересовала. Не часто встречается такая бумага, хитрая она, понимаешь…
– А что? Бумага как бумага! Вроде оберточной…
– Вот именно, что «вроде». Вроде оно, знаешь ли, где? Правильно – у бабки в огороде. А бумагу эту, Сашенька, изготавливали меньше года в городе Петрограде, на бывшей бумагоделательной мануфактуре Братьев Ломентескье…
– Кого-кого? Ломе…
– Ломентескье. Но это само по себе неважно. Мануфактура была маленькой и выпускала небольшими партиями бумагу для всяких частных заказчиков. Почтовую, для разного рода приглашений, бланков, другого рода специальных целей… Бумага, понимаешь, была очень высокого качества…
– Как это? Это же оберточная бумага?
– Я же тебе русским языком говорю: это неважно, – терпеливо повторил Голобородько. – Все это было до революции.
После революции братья, естественно, сделали ноги «за бугор»… Никакими, кстати, они братьями не были, да и не Ломентескье сроду: Трифон Ломов и Алексей Тесаный, оба из одной деревни из-под Нижнего Новгорода. «Лом» плюс «Тес», да немного французинки, вот и появились Ломентескье. Не одни же наши современники такие умные – всякие там «Квасолэнды», да «Шато-Пимы» придумывать… Мануфактуру восставшие пролетарии, конечно, разгромили. Заработала она снова только в двадцать первом году. Тысяча девятьсот. Тогда, понимаешь, с бумагой было туго, да с чем только тогда туго не было – разруха, одним словом. Сырье, конечно, было уже не то, но машины-то бумажные остались прежние! Вернее одна, которую из остатков остальных кое-как собрать удалось. Бумаги на ней выпустили мало, но вся она – с водяным знаком «Товарищество Братьев Ломентескье». Вот он, полюбуйся!
Сияющий Плутоний Сергеевич продемонстрировал Маркелову картинку в каком-то потрепанном справочнике: игривого ангелочка с луком в руках, окруженного наименованием фирмы, выполненным старославянским шрифтом.
– А теперь сюда посмотри! – Голобородько торжествующе протянул Александру страницы рукописи в прозрачных файлах и заставил посмотреть на свет.
И на одной и на другой, сквозь мешанину сливающихся строк, смутно просвечивал светлый силуэт знакомого ангелочка.
– Значит, бумагу мы с тобой худо-бедно датировали: июль 1921 – апрель 1922 года.
– А чернила?
– С чернилами сложнее. Хотя мне сразу было ясно, что произведены они не в России, – рецептура нетрадиционная, да и цвет… Я могу предположить, что это продукция довольно известной швейцарской фирмы «Монблан». Продавались в канцелярских магазинах торговой системы «Мюр и Мерлиз» практически во всех более-менее крупных городах Российской Империи по 15 копеек за флакон. Вот каталог.
– До 1917 года? – спросил Александр, мельком взглянув на титульный лист плохой ксерокопии.
– Отнюдь. Чернила – товар не скоропортящийся. Возможно, запасы истощились только году к двадцать пятому – тридцатому. С самой большой натяжкой – к тридцать пятому.
– Значит…
– Ничего это не значит, я просто факты тебе сообщаю. Теперь, что касается почерка…
Почерк принадлежит человеку молодому (линии твердые, никакого дрожания руки не прослеживается), явно мужчине. Писали металлическим пером, но это ни о чем не говорит – перышки были в ходу до семидесятых годов… Ты в школе не застал, часом?.. Во-во, поэтому и пишешь как курица лапой. А мы раньше по прописи, по прописи, да все перышком… Судя по тому, что в тексте встречаются слова, написанные как по нормам старой орфографии, так и по новой, введенной в 1918 году, можно предположить, что человек этот учился грамоте до революции. Причем, судя по очертаниям букв, очень похожим на содержащихся в известных прописях Лесенко, обучение письму по которым велось в гимназиях в начале двадцатого века, – вряд ли принадлежал к крестьянскому сословию, скорее всего – мещанин или даже дворянин.
Кстати, заметь, дореформенные литеры, там, где они встречаются, точно соответствуют правилам написания, надо сказать, довольно запутанным. Ты видел в Москве вывески, стилизованные «под старину»?
– Конечно. «Трактiръ», «Торговый домъ»…
– Вот именно. Сейчас старые буквы и твердый знак лепят куда угодно, подчас совсем не туда, куда нужно, а здесь все в точку: «летие» с первой «е», пишущейся как «ять», «Федор» через «фиту», «России» с первой «и», как «ижица»… Кстати, а кому это понадобилось писать таким образом рукопись про тридцатилетие революции? В сорок седьмом году автору уже лет сорок – сорок пять было и почти как тридцать лет старую орфографию отменили. Нонсенс! А на втором листке, вообще, пятьдесят второй!
Александр проклял себя за беспечность: не мог прочесть внимательно, перед тем как доставать из папки.
– Ты никому про это не распространяйся, Сергеич. Дело, понимаешь, мне передали, о фальсификации…
– А-а! А я-то думал – о машине времени… Кому, кроме тебя, поручить расследовать: ты ж у нас специалист по разным полтергейстам и НЛО! Ладно – шутка, шутка…
– Слышь, Сергеич, составь мне официальное заключение. Так, мол, и так… Бумага такая-то, водяной знак, чернила – такие-то, почерк, орфография и все такое…
– Ладно, составлю… – вздохнул Плутоний Сергеевич. – Пиво, значит, отпадает?..
Александр прижал ладонь к груди:
– Какой вопрос, Сергеич, для тебя – хоть луну с неба! Ты какое предпочитаешь?
– Крушовицы, черное, – буркнул Голобородько, отворачиваясь.
– Без проблем! – бодро заверил его Маркелов, прикрывая за собой дверь лаборатории.
«Где я тебе найду эти „Крушовицы“? – подумал он, поднимаясь по лестнице. – Я и сам такого не пробовал. Обойдешься „Пилзнером“ или „Велкопоповецким Козелом“, хотя темное найти тоже проблематично…»

8

– Ого! Мы сегодня что-то празднуем? – изумилась Ирина, издалека завидев у своего подъезда переминающегося с ноги на ногу Владислава с огромным букетом темно-бордовых, почти черных, роз в руках.
– О, да ты при полном параде! Поворотись-ка, сынку!.. – восхитилась она, разглядев новенький, идеально сидящий на далеко не идеальной фигуре мужчины жемчужно-серый костюм. – Какой ты у меня красивый сегодня! Мужественный такой! Настоящий джентльмен…
– И все же, что у тебя за дата сегодня? – щебетала Иринка, не уставая восторгаться все новыми и новыми деликатесами, извлекаемым Владиславом с видом Давида Копперфильда из многочисленных пакетов, пакетиков и свертков, с которыми, рискуя испортить великолепный букет, они едва втиснулись в крохотную кабинку лифта. – Ого, даже осетрина! – Женщина поднесла к лицу только что вскрытую упаковку с тонко нарезанным балыком, вдыхая его аромат. – Первой свежести, как у Булгакова! Сто лет не пробовала! Даже не помню вкуса… А все-таки, что за праздник сегодня?
Но Владислав загадочно молчал, помогая Ирине сервировать стол, и лишь когда они уселись, а в хрустальные фужеры, громко хлопнув пробкой, весело пенясь побежало шампанское, произнес тост:
– За нового писателя!
Только после того, как они, звонко чокнувшись фужерами, сделали по глотку ароматной пенящейся влаги (не «Советское шампанское» молдавского разлива, однако!), Ледницкая спохватилась:
– А какого писателя ты имеешь в виду?
Владислав самодовольно приосанился, стряхивая невидимую пылинку с лацкана пиджака, только что купленного в ГУМе за умопомрачительные, вчера еще немыслимые деньги.
– А ты не догадываешься?
– Н-нет…
– За писателя по имени Владислав Георгиевич Сотников! – снова поднял он бокал. – За Сотникова-младшего, так сказать…
Ирина от изумления выронила из рук свой фужер, чуть не разбив, но умудрилась каким-то чудом подхватить над самой скатертью, расплескав все-таки шампанское.
– Ты-ы-ы?!.. А разве ты пишешь?
– Пишу, – скромно признался Сотников-младший, ловко промакивая салфеткой лужицу пролитого вина и наливая Ирине новую порцию, уточнив при этом: – Понемногу…
– Не может быть!
– Почему это? – удивился Владислав.
– Ну… – замялась Ирина, смущенно разглаживая ладонями скатерть и мучительно подыскивая слова. – Ты такой…
– Глупый? – подсказал Владислав несколько обиженно. – Тупой?
– Нет… – Ледницкая ласково накрыла своей ладошкой руку любимого человека, нежно поглаживая ее и заглядывая ему в глаза. – Понимаешь, я просто не могу представить тебя в роли писателя. Ты такой… А твою книгу, или что у тебя там, уже издали? – сменила она довольно-таки скользкую тему.
– Нет, пока не издали, – смутился в свою очередь Сотников-младший, но тут же поправился: – Я имел в виду, что книгу пока не издали, а рассказы-то давно уже печатают… иногда. И сборник небольшой выпустили… В мягкой обложке, правда, но зато двести пятьдесят страниц. Я тебе потом дам почитать… Если захочешь, конечно…
– Тогда почему ты только сейчас мне об этом говоришь?
Владислав сделал эффектную паузу:
– Потому что мне книгу заказали! И аванс под нее уже выплатили!
– Большой? – быстро задала Ирина вполне естественный для женщины, еще молодой и красивой, вопрос.
– Десять тысяч! – сообщил новоиспеченный писатель и торопливо добавил, заметив некоторое разочарование на лице любимой женщины: – Долларов…

* * *

– А что, я думаю, это совсем не плохо. Для начала, разумеется…
Владислав только что закончил чтение вслух своей рукописи и теперь, потупив взор, ожидал приговора строгого жюри, состоявшего не только из давешнего пожилого кавказца, смахивающего сегодня на Иосифа Виссарионовича меньше из-за шикарного темно-синего костюма, но и из двух далеко не разбойничьего вида мужчин средних лет, вполне возможно, ровесников Сотникова-младшего.
– А ваше мнение? – спросил «Сталин», обращаясь к скромно сидевшему в сторонке интеллигентного вида господину в очках в тонкой золотой оправе, которые в сочетании с обширной плешью придавали ему некоторое сходство с незабвенным «минеральным секретарем».
– Может быть, молодой человек немного погуляет? – вместо ответа мягко спросил очкастый господин.
– Да, конечно, – спохватился «Сталин» и, повернувшись к Владиславу, предложил вполне радушно:
– Не желаете перекусить, дорогой Владислав Георгиевич? Чем Бог послал, как говорится! – и захохотал, довольный шуткой, делая знак одному из «абреков»: – Марат, проводи уважаемого гостя в столовую…
– Стиль выдержан, насколько я могу… – услышал Владислав обрывок фразы, выходя из комнаты, но остальное было отрезано плотно затворившейся дверью, похоже действительно сделанной из красного дерева, никогда в жизни не виденного воочию.

Столовая оказалась не ожидаемой, общепитовской, а скорее графской или княжеской. Причем не только по ассортименту блюд и напитков на столе, но и по всему облику помещения.
Обедом, довольно изысканным и обильным, хотя Владислав едва притронулся к большинству блюд, сидя как на иголках, не ограничилось. Увидев, что гостя больше ничто из находящегося на столе не интересует, «конвоир» вполголоса с кем-то посовещался по мобильнику, возможно с «Иосифом Виссарионовичем», и провел Сотникова в роскошно отделанную гостиную. Там, усадив в глубокое кресло, подкатил оформленный под великанский старинный глобус бар с разнообразнейшими напитками и включил огромный телевизор с изумительно четким изображением и огромным выбором программ, не только российских, но и самых разнообразных зарубежных.
«Спутниковая антенна, – верно определил Сотников-младший, пробегаясь легким прикосновением к клавишам пульта, чуть ли не по всей Европе, Азии, да, похоже, и Америке. – Хорошая штука…»
Разнокалиберные иностранные бутылки притягивали взгляд и, чтобы отвлечься хоть на минуту, Владислав вынул одну трехгранную с желтой, окантованной золотом этикеткой с портретом какого-то толстяка с «пушкинскими» бакенбардами и в странном, похожем на пилотку, головном уборе, наклеенной на закругленное ребро темной бутылки. «William Grant’s» – прочел он. Так вот как выглядит воочию виски, столь уважаемый Мансуром Рахимбековым! А как эта бутылка открывается-то? Понюхать хоть…
«Конвоир» молча отобрал у Владислава бутылку, с хрустом свернул высокий колпачок пробки, набулькал в тонкостенный бокал, добавил какой-то импортной газировки (пресловутая «со́довая», что ли?) и, бросив туда же несколько прозрачных кубиков, протянул. Вкус и запах оказались препротивнейшими, далеко не русская водка, скорее деревенская, из мороженой картошки или «буряка», самогонка… Но марку нужно было держать, да и «забирало» заморское пойло не хуже водки.

Пригласили Владислава обратно в огромный ангароподобный кабинет только через пару часов, когда он уже начал нервничать: не помогла даже вторая порция виски со льдом.
«Жюри» встретило его заметно оживленнее. Посреди «кабинета» уже был накрыт стол, даже роскошнее, чем тот, за которым Владислав «обедал». Собравшиеся, казалось, были уже слегка навеселе, хотя стол производил впечатление нетронутого. Один из «ровесников» даже позволил себе подойти и одобрительно похлопать гостя (или экзаменуемого) по плечу. Вообще все это действо несколько напомнило Сотникову защиту кандидатской диссертации, случившуюся, казалось, в невообразимо далеком прошлом, чуть ли не в прошлой жизни, – настолько все это было сейчас далеко.
– Мы очень рады, – подытожил за всех «Сталин», пожимая своей огромной мягкой лапищей немного дрожащую ладонь Владислава.
– Эксперты, – он обвел рукой присутствующих, – сочли начало вашей книги, дорогой Владислав… э-э-э… Георгиевич, очень удачным…
Молчаливые «эксперты» согласно закивали головами не в такт, словно китайские болванчики.
– Мы надеемся, – продолжил он после некоторой паузы, – что книга вам удастся. Поэтому…
Он снова помолчал, сверля желтоватыми глазами лицо Владислава.
– …Мы продлеваем срок до полугода и, главное, увеличиваем аванс. – В руку Сотникова-младшего лег увесистый желтый конверт – точная копия лежавшего сейчас дома в ящике стола. – А теперь мне хочется поднять бокал за нового классика…
Банкет продолжался несколько часов.
– Творите, – напутствовал хозяин на прощание Владислава. – Только хотелось бы поменьше крови, отрезанных голов, сбитых вертолетов… Мечеть вот – совсем замечательно. Хорошая находка!
– Я перепишу! – словно школьник заторопился изрядно захмелевший с непривычки «классик».
– Нет-нет, не нужно – пишите, как считаете нужным, это я так… – заверил его хозяин и спросил вполголоса, доверительно наклоняясь к уху: – А как вы выбираете имена персонажей, дорогой? Почему именно Мансур Рахимбеков, Али-Ходжа, дедушка Магомед?..
– Не знаю, господин… – начал он, но «Сталин» жестом показал, что можно без церемоний. – Как-то само собой приходит на ум… – развел он руками, будто стыдясь этого обстоятельства.
Все присутствующие в комнате многозначительно переглянулись…

* * *

– А машину купим?
Ирина, доверчиво положив голову на грудь Владислава, легонько водила пальчиком по коже любимого, иногда чуть-чуть царапая ее длинными ухоженными ногтями, словно кошка, игриво выпускающая и тут же прячущая коготки. Воздушные золотистые завитки волос любимой щекотно касались носа и губ мужчины.
– Какую? – Владислав, чувствуя невесомость во всем теле, только что завершившем свой бешеный танец, парил где-то на седьмом небе, закинув руку за голову и млея, просто растекаясь по смятым простыням клюквенным киселем от Ирининых ласк. Языком ворочать было лень, равно как и открывать глаза.
– Большую, блестящую, иностранную… Ну, я не знаю какую! Как в кино.
– «Порше», «БМВ», «Ауди»… – начал перечислять Сотников известные ему иномарки. – «Хонда», «Фиат», «Вольво»…
– А больше нет?
– Да куча еще! «Мерседес», к примеру…
– «Мерседес» я знаю!
– Ну и молодец! «Мазератти», «Запорожец»…
– Дурак! – Ирина шутливо ударила кулачком по его груди. – Я же сказала: иностранную.
– «Запорожец» тоже сейчас иностранная машина – на Украине делают, – защищался Владислав. – А Украина за границей.
– Ну, я не такую хочу, а чтобы настоящая иностранная… – капризно протянула Ирина, продолжая легонько постукивать кулачком. – Давай еще…
– «Опель», «Крайслер», «Тойота»… – послушно продолжил Владислав, чувствуя, как разжимается требовательный кулачок. – «Ситроен», «Пежо»…
– Фу, какое-то неприличное название, чуть ли не «Эм-Жо», как в «Бриллиантовой руке», помнишь? Ну там где Лелик с Козодоевым план составляют, как Никулина ограбить. – Ирина очень похоже сымитировала бас покойного Папанова: – Дачный туалет типа «сортир» с надписями «Эм» и «Жо»…
– Помню, помню, – засмеялся Сотников, лаская свободной левой рукой нежную грудь не рожавшей и, естественно, не кормившей младенца молодой женщины и чувствуя, как под пальцами, нежно касающимися ореола, набухает, твердеет сосок. – Имитатор ты мой, Максим Алкин, понимаешь, – тоже довольно похоже спародировал он Ельцинскую грубоватую невнятицу.
– Продолжай! – приказала задыхающимся голосом Ирина, чувствительно запуская коготки в грудь мужчины. – Не останавливайся!
Было совершенно непонятно, к чему данное «не останавливайся» относится: то ли к перечислению иностранных автомобильных чудес, то ли к невинным проказам левой руки…
– «Даймлер», «Феррари», «Ниссан»…
– Ты что – издеваешься? Где ты только такие неприличные названия находишь: нессан какой-то…
– Не «нессан», а «Ниссан» – японский автомобиль такой есть. Между прочим – очень неплохой.
– Ну, если неплохой… – снисходительно было даровано Ее Величеством, постепенно смещающим ласки все ниже и ниже, высочайшее прощание провинившемуся вассалу… – Продолжай…
– «Фольксваген», «Каддилак», «Шевроле». – «Шкоду» Владислав предусмотрительно пропустил – кто знает, как на это название отреагирует привередливая королева? – «Бьюик», «Рено», «Форд»…
– О-о, этот, как его, «Форд», я тоже знаю! Давай дальше!
Левая рука восприняла команду по-своему и тоже начала медленный, но головокружительный спуск…
– «Додж», «Бьюик», «Ягуар», «Линкольн»…
– Линкольн – президент США, – проявила осведомленность подруга.
– И автомобиль тоже. Человек, так сказать, и автомобиль сразу.
– Товарищу Линкольну – человеку и автомобилю! – дурачась прыснула Ирина, незаметно поворачиваясь, чтобы шаловливой ручке Владислава было удобнее.
«И „Сузуки“ тоже опустим, слишком похоже на „суки“, „Мазду“ тоже…»
– «Рено», «Альфа-Ромео», джип…
– Во-во, джип хочу, джи-и-п! – задыхающимся голосом протянула Ледницкая, прогибаясь в талии.
– Да не хватит денег на джип, Ир.
– Ну самый маленький… джи-и-п… – томно простонала молодая женщина.
Не в силах больше терпеть, Владислав, силы которого, казалось утроились, словно от мощной дозы какой-нибудь «Виагры» (слава богу в ней еще потребности не чувствовалось!), обнял податливое тело любимой, впиваясь губами в приоткрытые ищущие губы…

* * *

«Что-то часок у Владьки затягивается!»
Георгий Владимирович, только что сладко вздремнувший, взглянул на настенные часы, равнодушно, как всегда, отмахивающие маятником.
«Часа четыре его уже нет. Может, случилось что?»
Георгий Владимирович прокатился на своей скрипучей колеснице по пустынным комнатам, без всякого интереса беря в руки разные предметы и тут же бросая или ставя обратно.
Пожелтевшая газета бог знает, какой давности, валяющаяся в кресле, вышитая еще Татьяной подушечка, массивная чугунная пепельница Каслинского литья, какие любили дарить, нет, вручать в подарок к разного рода юбилеям, памятным датам. Интересно, а сейчас завод там функционирует? Жалко, если нет, вещицы они порой изготавливали прекрасные… Не ширпотреб, конечно, не ширпотреб… И городок был, помнится, приятный. Природа, красоты разные уральские…
Где же Владислав? Пятница сегодня – наверное, опять застрял у своей докторши. Показывал как-то фотографию – красивая. На артистку какую-то похожа. Милуются, поди, там сейчас… Ну и пусть милуются себе на здоровье, может, выйдет у них что-нибудь путное – не так, как с профурсеткой этой, Светланкой… Советовал же Владьке тогда, в восемьдесят шестом, подумать, не бросаться сразу в омут с головой, без спасательного круга… Чувствовал, что ничего-то хорошего у них не получится… Нет, хорошее-то, конечно, получилось – Сашка-внук, единственный и любимый внучек… Сколько еще бы сейчас их было, внуков, правнуков… Было бы, если бы не этот поганый «Тараканище».
«Странно, столько лет прошло, и давно уже помер Таракан, и не сохранился даже в склепе, как тот, первый… Сгнил уже давным-давно в обычной могиле, словно простой смертный… А кем он был-то? Почему „словно простой смертный“? Смертным он и был, никак не Богом… Даже больше чем смертным – простым персонажем дурно написанного романа… Тьфу – и нету, сдуло, как ветром. А все равно почему-то возникает дрожь в коленках, в давно мертвых коленках, при одном о нем мимолетном воспоминании… Как наказал он меня! Наказал, словно действительно был Богом, властелином… Только Бог может разом отнять все, одним мановением пальца… Почему я тогда не умер? Неужели и Всевышний был с ним в сговоре? Или тот, другой? Почему же Великая Утешительница до сих пор обходит меня стороной?..»
За окном вовсю светит солнышко. Июль месяц – макушка лета. Как хочется сейчас на природу, в лес, на речку… Сто лет уже не был на речке! Да и во дворе-то когда уж был… С тех самых пор, как сломался механизм старинного лифта, в который можно было вкатывать коляску. Теперь его удел – балкон, и то по погожим дням.
Закинуть бы сейчас удочку, последить немножко за поплавком, лениво дрейфующим среди глянцевых темно-зеленых кувшиночьих листьев, увидеть, как, вздрогнув, уйдет под воду, если повезет, конечно… Когда он последний раз рыбачил? В восемьдесят втором? В восемьдесят третьем? Да, вроде бы в восемьдесят третьем на Клязьме, с Воздвиженским тогда знатно посидели… Нет, Воздвиженский тогда уже помер. С кем же тогда рыбачили? Да, точно: с Тарасевичем, с Мишкой. Внуки его еще тогда с нами были, близнецы Олежка с Игорьком. Серьезные, настоящие рыбаки! С полведерка тогда наловили разной мелочи. А потом уху варили на костре… Татьяна с Мишкиной Алевтиной чистили, потрошили, а варили-то мужики! Кто ж женщин к ухе подпускает? Как давно это было… Мог ли тогда представить, что никогда больше не увидит ни Мишки, ни Клязьмы…
Кстати, надо же еще посмотреть, что там дальше в ящиках!
Кресло покатилось в Владькину комнату, скрипя так, что, наверное, переворачивались в своих домовинах мертвые монахини глубоко внизу, под домом, где, по слухам, сохранились катакомбы, в которых еще при первом царе династии Романовых, Михаиле Федоровиче Тишайшем, хоронили сестер Свято-Марфинской обители, снесенной в тридцать третьем году по Тараканьему приказу, чтобы выстроить на ее месте этих тяжеловесных монстров… Враки, конечно, нет там никаких катакомб, а если и есть, то только современные, метростроевские…
Где эта скрепка-отмычка? А, вот она, туточки, в кармане… Не потерял сноровки, а, взломщик?
Третий ящик содержит вовсе какую-то белиберду: вырезки из разных газет, журналов, старые справочники в выцветших обложках, общие тетради в клеенчатых корочках, методички, схемы какие-то… Видимо, наследство, оставшееся от работы в НИИ, в том самом «секретном ящике». Смотри-ка: «Сотников В. Г. Докторская диссертация. Черновик». Серьезно, видимо, хотел заняться наукой Владька, на докторскую мантию нацеливался. А что, пишет-то он прилично, может, и ученый какой-нибудь из него вышел бы, Капица второй или Ландау… Вышел бы, почему не выйти, если бы не перестройка эта паршивая, детище Меченого проклятого. Но фиг тебе теперь, Владислав, а не докторская… Жалко, наверное, бумаги было выбрасывать, вот и притащил всю эту макулатуру со старой квартиры, когда Светка его выперла… С-с-с-стерва! Черкнуть, что ли, про нее рассказик, чтоб, гадюка… Нет, ничего он больше писать не будет, а Светка пусть живет, мать единственного внука все-таки… Единственной кровинки… Продолжателя рода Сотниковых. Невестка, опять же… Баба базарная, прости Господи. На кого променяла такого парня, как Владик? На такого же базарного торгаша, как сама, на шашлычника полудикого…
Георгий Владимирович, пару лет уже не видевший внука, зажмурив глаза, попытался представить себе, какой он теперь… Почему-то Сашка все время представлялся бойким трехлетним карапузом, пыхтя штурмовавшим дедовы колени, наверное представлявшиеся ему чем-то вроде Эвереста, упрашивавшим на своем птичьем языке покатать по квартире. А сколько было восторгов, когда вдвоем они мчались на скрипящем (не так, как сейчас, а вполне еще пристойно) кресле по прямому как стрела коридору, чуть не сшибая с ног ворчащую Варвару, вызывая веселый смех Татьяны, никак не желавшей привыкать к титулу «бабушка», ничуть ей не шедшему…
Сквозь заливисто хохочущую мордашку внука вдруг проступило юное лицо той, другой Варвары, Вари, Вареньки, огромные серые глаза, пшеничная коса, короной вокруг головы… Почему ты молчишь, Аленушка? Где ты сейчас, родная моя?.. Проклятый Таракан… Если бы можно было убить его еще раз – убил бы без жалости…
Георгий Владимирович с удивлением ощутил, что лицо его мокро от слез. Слезы, соленые, как морская вода, катились и катились из-под опущенных век, не смывая горе, как в детстве, а только усиливая его…
Сердито вытерев глаза рукавом пижамы, Сотников-старший рывком задвинул ящик назад, защемив какую-то бумажку, заклинившую его намертво, и долго дергал туда-сюда, чтобы поправить дело. Все, хватит играть в Ната Пинкертона! Нет во Владькиных ящиках ничего интересного! Да и ящиков-то неосмотренных не осталось…
«Вообще, Георгий Владимирович, выживаете вы из ума, дорогой мой, что совсем неудивительно, при ваших-то годах… Хотя… Владька-то не совсем махнул рукой на себя, барахтается мальчишка, барахтается, держится на поверхности, и это, между прочим, выяснено благодаря твоей подозрительности… Как бы половчее сына разговорить насчет его писательства? Чтобы и себя не выдать, и он чтобы не заподозрил чего…»
На пороге комнаты сына Георгий Владимирович задержался, окидывая взглядом помещение: не оставил ли какой незамеченной улики… Взломщик старый! Вроде все на месте… Как дверь-то была: совсем закрыта или прикрыта только? А-а, не имеет значения – Владислав – малый рассеянный… Стоп, а это что такое?
Подцепить скрюченными непослушными пальцами непонятную зеленоватую бумажку, смахивающую на денежную купюру, уголок которой чуть-чуть высовывался из-под свисающего до пола диванного покрывала, было совсем непросто – руки-то не обезьяньи, едва-едва достают до пола. Бывало, уронишь что-нибудь на пол, бьешься, бьешься – все без толку! Приходится звать на помощь: раньше Татьяну или Варвару, теперь вот Владислава…
Дотянулся до листка Георгий Владимирович, только развернувшись к дивану спиной и сцапав на ощупь. Ну-ка, ну-ка!
И в самом деле купюра! Не наша, между прочим, не советская, тьфу, не русская! Чья же это такая? Собирает, что ли, Владька по-прежнему? Сколько всяких денежек ему перетаскал из «стран социализма»: болгарские левы и стотинки, «гэдээровские» алюминиевые пфенежки, польские злотые и гроши, монгольские тугрики… Не видать без очков! А так?
– Юнайтед стейтс оф Америка… – прочел вслух английскую надпись Георгий Владимирович, внутренне холодея. – Хандрит долларс…
Доллары?!! Целых сто долларов! Откуда они у Владислава? Это же деньжищи такие! И на полу, как простая бумажка…

9

– Вот так и получается, – завершил свой рассказ Александр, перебинтовывая заново поврежденную голову друга. – Рукопись мы худо-бедно аттрибутировали. И что получается?.. Получается какая-то хрень.
Синяки и ссадины на физиономии раненого архивариуса за прошедший день стали еще более ужасными на вид и превратили ее в ритуальную маску индейца на тропе войны. Однако, несмотря на это, в отсутствие хозяина он успел привести в образцовый порядок его жилище: вымыть полы, пропылесосить немногочисленные ковры и мягкую мебель, протереть полки шкафов, люстры, гардины, словом, все, где имела обыкновение скапливаться пыль, перестирать сброшенную вчера (вернее, сегодня ночью) в угол ванной окровавленную одежду… Даже Маркиз, казалось, стал еще более чистым, но это явно уже было иллюзией – сделать такого чистюлю, и сейчас умывающегося сидя на табуретке, еще более чистым – невозможное дело.
– Я у мамы один, а она меня с детства всему научила… – объяснил, смущаясь и не зная, куда девать руки, Геннадий в ответ на вопрос пораженного такой переменой довольно-таки запущенной холостяцкой берлоги хозяина.
Но преображение квартиры сразу ушло на второй план…
– Кстати, – вспомнил Александр, завершая перевязку. – У тебя мама-то, наверное, с ума сходит уже.
– Да она вчера решила, что я у Лариски остался ночевать. Это так, – поспешил он объяснить, хотя Александр не просил его ни о чем. – Типа невесты у меня, что ли… Восьмой год уже… А сегодня я позвонил ей с твоего телефона, сказал, что все в порядке…
Покончив с медициной, они уселись ужинать, причем оказалось, что и тут Геннадий – на высоте: ужин, вернее, поздний обед из трех блюд, даже с компотом на сладкое!
– Я тут порастряс немного твой холодильник, – снова засмущался Иванов, ковыряя ложкой клеенку. – Правда, выбор не очень велик…
– Офифеть! – прошамкал Александр с набитым ртом. – Да я в ресторане так не ел! – наконец проглотил он кусок. – Готовить тебя тоже мама научила?
– Она, – кивнул Геннадий. – Она у меня раньше, до пенсии, шеф-поваром в ресторане работала. В «Кузнецком».
– Не бывал ни разу, – признался Маркелов, набрасываясь на второе – курицу под майонезом с рисовым гарниром. – А ты что не ешь?
– Да я пока готовил… – промямлил архивариус, упорно продолжая протирать ложкой дыру в столе.
Наконец он, видимо собравшись с духом, решительно отложил ложку в сторону.
– Саш, я поживу у тебя денька два, если не стесню, конечно. – Глаза он упорно от стола не отрывал. – А то с такой физиономией… У мамы точно инфаркт будет.
– Да живи ты хоть месяц, – от души заявил Александр, протягивая руку к кастрюле с компотом. – Места хватит.
– Правда?! – Геннадий расцвел, что, если принимать во внимание его «некондиционную» физиономию, выглядело прямо-таки устрашающе. – А я маме уже позвонил, что на пять дней в командировку еду, прямо с работы. В Новгородский архив. Да ты погоди с компотом, еще пирожки есть. С яблоками!..

* * *

– И что мы имеем на сегодняшний вечер? – подвел итог Александр, выходя из интернета и устало прикрывая ладонью глаза. – А имеем мы вот что…
Друзья сидели перед компьютером в комнате Александра, плотно прижавшись друг к другу плечами, и созерцали экран монитора, на котором все еще дергалась какая-то практически полностью обнаженная красотка с рекламного баннера какого-то стрип-шоу.
Информации по Сотникову Георгию Владимировичу, родившемуся 17 декабря 1906 года, оказалось до обидного мало. Герой Социалистического Труда, лауреат Сталинских и Ленинских премий, ряда зарубежных, автор четырех десятков книг, по семи из которых сняты художественные фильмы (одна экранизирована даже дважды: в пятидесятые и в начале восьмидесятых снят телевизионный сериал), поставлены спектакли и радиопостановки. Книги переведены на двадцать восемь иностранных языков, и суммарный их тираж превысил сто миллионов экземпляров. Родился Сотников Г. В. в деревне (вот ты и прокололся, Плутоний Сергеевич!) Столбовская, Ерохинского уезда Тамбовской губернии. С юных лет участвовал в революционном движении, советскую власть принял восторженно, посвятив ей в 1918 году повесть «Свобода» (в двенадцатилетнем возрасте!). В том же 1918 году бежал из дома и прибился к одному из полков Красной Армии, уходившему на Южный фронт. Сражался с Деникиным, Врангелем. Во время штурма Перекопа был тяжело ранен в позвоночник, по выздоровлении поступил в институт… Одним словом – обычная для того времени биография. В 1928 году тяжело заболел (сказалось ранение, полученное в юности) и несколькими годами позже, в результате частичного паралича нижних конечностей оказался прикованным к постели. «Но не сломленный тяжелой болезнью писатель не сдается: одна за другой выходят его книги: „Великое начало“ (1929), „Напряжение“ (1932), „Несгибаемый большевик“ (1936), „В атаку!“ (1939), „Огненные рубежи“ (1940), за последнюю из которых ему в 1941 году вручают Сталинскую премию…» Последняя книга, данные о которой удалось найти, относилась к 1985 году и называлась «Ровесник века». Далее следы писателя Сотникова терялись.
– Неплохо пожил – семьдесят девять лет! – подытожил, посчитав по пальцам, Александр, закончив прокручивать статью, скачанную из литературной энциклопедии.
Геннадий задумчиво грыз кончик карандаша, уставившись на присутствующего тут же, правда в половинчатом виде (спал, зараза, как сурок, развалившись на мониторе), кота Маркиза.
– А с чего ты взял, что семьдесят девять? – невинно поинтересовался он у друга, что-то про себя решив.
– Да вот же, – не понял Маркелов, тыча пальцем в текст на мониторе. – Родился в девятьсот шестом, последний роман вышел в восемьдесят пятом, как раз под перестройку, больше ничего…
– Вот именно, что под перестройку! – победно, словно маршальский жезл, поднял вверх изгрызенный карандаш Геннадий. – Его просто перестали печатать! Помнишь, какая буча поднялась при Горбачеве? Как крыли и самого Сталина, и всех «сталинистов». Чего только не болтали про них, каких только помоев не выливали, и на Гладкова, и на Фадеева, и на Шолохова… Так те-то покойники уже к тому времени были, а Георгий Владимирович как раз и живой, и самый настоящий «сталинист». Мы тут с тобой, помнится, на сайтик заходили супердемократический, «Мемориал ГУЛАГа»… Вот он. Читай: «Активно участвовал в травле „не соответствующих“ партийной линии писателей, певец сталинской эпохи». Так и написано «певец сталинской эпохи». Думаешь, кто-нибудь стал бы его печатать после 1985 года?
– В таком случае получается, что он умер совсем недавно?
– Почему умер?
– Ты думаешь?.. – изумился Александр. – Да не может быть… Девяносто девять лет?! Нет, не может быть!
– Почему? Ты где-нибудь видел дату его смерти?
– Но и упоминаний после 1985 года – никаких.
– Это еще ничего не значит. Михалков, вон, не только живой, но и новый российский гимн написал, а ведь немногим моложе Сотникова.
– Ладно, – согласился Александр. – Спорить не будем. Я по своим каналам попытаюсь пробить информацию: жив ли еще писатель Георгий Владимирович Сотников и, если жив, его адрес. А тебе предоставляю полную возможность связаться с Союзом писателей и выяснить там. Должны же они интересоваться своими членами, пусть и престарелыми. А Сотников-то не какой-нибудь Пупкин-Тюпкин – герой, лауреат и все такое…
На том и порешили.

* * *

Александр отдал надутой кассирше две сторублевки, сгреб с тарелочки три мятых десятки и щепотку мелочи, снял с никелированных трубок направляющих треснутый с краю пластиковый поднос непонятного буро-зеленого цвета и направился к своему любимому столику в углу.
В столовой, несмотря на обеденный час, было совсем мало народу – большинство сотрудников предпочитало сытному, но не отличающемуся особенным разнообразием управленческому меню чашечку кофе в какой-нибудь забегаловке по соседству, «Макдоналдс», а то и сомнительного происхождения шаурму из еще более сомнительной чистоты рук уличного торговца. Маркелов же, даром что принадлежал к холостяцкому племени, о здоровье своем заботился, отличался крестьянской обстоятельностью и разумной бережливостью. Поэтому полусинтетические заморские «фаст-фуды» отвергал навскидку, а любителей шашлыка и шаурмы презирал: кто может поручиться, что те же руки, что сейчас срезают с огромного мясного «веретена» шматки жареной говядины, в недавнем прошлом не сжимали автомат или снайперскую винтовку? Слишком памятны были майору месяцы, проведенные под жаркой сенью Кавказских гор… Замена же полноценного обеда из трех блюд чашечкой коричневой бурды и сухим рогаликом его просто повергала в недоумение – неужели здоровому мужику, в желудке которого завтрак давно уже испарился без следа, хватит подобного суррогата еды до вечера?
– Привет, Маркелов!
Володька Шацкий из оперативного отдела, как всегда жизнерадостный и громогласный, махал майору из-за своего столика, словно потерпевший кораблекрушение проходящему мимо кораблю.
– Давай ко мне!
Отказаться было немыслимо. Не то чтобы Александр так уж сильно дружил с общительным оперативником – так «привет», да «как жизнь?», – но и обижать человека по пустякам не стоит. Какая, собственно, разница: поглощать столовские шницеля в одиночестве или в компании? Майор раздумывал ровно секунду, а потом резко изменил курс и направился к столику Шацкого, который суетливо сдвигал свой поднос, освобождая место.
– Привет, Шацкий, – Александр ответил на крепкое рукопожатие. – Давно тебя не видел. В командировке был?
– Да-а… Были дела… – уклончиво ответил широкоплечий, стриженный ежиком оперативник. – Ты-то как? Слыхал, что отдел тебе дали?
– Какой там отдел… Весь мой отдел из одного меня и состоит. Да еще из компьютера.
– И все равно – поздравляю. Чем меньше над головой начальства – тем легче дышится. Это дело надо бы отметить.
– Да я, вроде, проставлялся…
– Куркуль ты рязанский, Маркелов! – заржал Шацкий, сноровисто четвертуя на тарелке здоровенный бифштекс. – Так и знал, что повышение зажмешь!
– Ну почему сразу «зажмешь»? Давай как-нибудь пивка попьем… Я, кстати, Плутонию ящик должен. О! Не знаешь, где чешские «Крушовицы» купить?
– Да ты эстет, смотрю! Небось, темное?
– Точно. Как угадал?
– А наш химический бог всегда его в качестве бакшиша требует. Не всегда получает, правда…
– И все же.
– Да в любой супермаркет загляни – там его навалом. И светлого, и темного. Не в Совдепии, чай, живем.
Маркелов молча сглотнул неприятное для себя словечко коллеги. Не то чтобы он был горячим приверженцем почившего в Бозе Союза Советских, но в нем он родился, в нем вырос и возмужал, получил профессию, за него пролил первую кровь… Подобного ерничанья по отношению к родной стране он не одобрял. Хотя и в спор никогда не лез: все равно прошлого не вернешь…
Некоторое время за столиком царило сосредоточенное молчание, нарушаемое лишь лязгом вилок и ножей.
– Слушай, Маркелов, – первым нарушил молчание опер, из-за временной форы быстрее коллеги расправившийся с обедом и перешедший к сладкому, которым сегодня выступал консервированный компот из ананасов «Made in Thailand». – А что это за дело тебе поручили? Я краем уха слыхал, что рукопись какая-то старинная… Не из библиотеки Ивана Грозного, часом?
– Кто тебе это сказал? Голобородько?
– Да какая разница? Так, слушок бродит. Ты ж у нас известный специалист по «секретным материалам», Малдер и Скалли в едином лице.
– Знаешь что, Шацкий!..
– Все-все, молчу! – замахал на него руками оперативник. – Уже и пошутить нельзя, ей-богу! Древняя хоть рукопись-то?
– Не очень.
– Ну, блин, надулся… Интересно же. Что, сказать нельзя? Тайна?
– Тайна.
– Военная?
– Государственная.
Шацкий нахмурился, поиграл желваками, запрокинув голову, вытряхнул в рот дольки ананасов и со стуком поставил стакан на поднос.
– Ну-ну… Секретничай. Привет зеленым человечкам!
Он поднялся со стула, широкий, кряжистый, но от того ничуть не менее ловкий и грациозный, и, не прощаясь, направился к мойке, оставив Александра доедать обед в одиночестве.
«Чего я на Володьку окрысился? – думал он, тщательно пережевывая шницель. – Ну, поинтересовался человек и что? Нет: „Тайна!“ и все… Эх, Маркелов, Маркелов… И так-то у тебя друзей с гулькин нос, а так и последних приятелей растеряешь. Куркуль рязанский…»
Совесть удалось успокоить лишь твердым обещанием пригласить Володьку на пиво. Благо тот слыл мужиком незлобливым и отходчивым, а пиво обожал до самозабвения…

* * *

– Здравствуйте! – Геннадий сумел дозвониться до секретариата Союза Писателей РФ только после нескольких десятков неудачных звонков. – Это Союз Писателей?
– Добрый день, – ответил равнодушный, хорошо поставленный голос молодой женщины, вернее, особы, еще подпадающей под категорию «девушки». – Что вам угодно?
– Я бы хотел получить справочку, девушка, – заторопился Иванов, отлично понимая, что долго обладательницу такого голоса не удержит, а причина постоянной занятости телефона лежит на поверхности. – Я бы хотел…
– Справок мы не даем, обратитесь…
– Мне по вашему ведомству нужна справка, – заорал в трубку Иванов, чувствуя, что трубка на противоположном конце линии вот-вот ляжет на рычаги. – Где мне найти заслуженного писателя и лауреата разных премий Сотникова Георгия Владимировича…
– Не знаю такого. Что он написал, ваш Сотников?
– Да много он написал. «Великое начало» в девятьсот двадцать девятом году, «Напряжение» в тридцать втором, «Несгибаемый большевик»…
– В девятьсот двадцать девятом?
– Нет, конечно же в одна тысяча девятьсот…
Девушка на другом конце линии помолчала, только слышно было, как пощелкивали клавиши. «Видимо, в компьютере смотрит!» – решил Геннадий, немного расслабляясь.
– Знаете, где вы можете найти своего Сотникова? – прорезался снова в трубке голос девушки и, Геннадий мог поклясться, что звучал он преехидно. – На кладбище!
– На каком? – опешил Иванов.
– Не знаю, – беспечно ответила девушка. – На Ваганьковском или на Новодевичьем, а может быть, в Переделкино… Где там лауреатов хоронили… Не в Кремлевской же стене.
– Но…
– А что вы хотели? Он в одна тысяча девятьсот шестом году родился! Вы бы еще про Пушкина спросили! Или про Толстого… До свидания.
– Но ведь… – В трубке уже вовсю раздавались короткие гудки.
Иванов, без особенной надежды, попытался набрать тот же номер еще пару раз, но результат был отрицательным – телефон секретариата Союза писателей, похоже, был занят всерьез и надолго. И понятно: девушка сейчас вовсю делилась с подругами мыслями по поводу «какого-то психа», только что искавшего реликта отечественной литературы, чуть ли не Юрского периода.
Положив подбородок на сцепленные ладони, Геннадий тоскливо уставился на проклятый телефон, но тот вдруг, словно под воздействием его гипнотического взгляда, взорвался пулеметной очередью звонка.
– Ты что, сексом по телефону занимаешься? – заорал раздраженный донельзя Александр на другом конце провода. – Целый час дозвониться не могу!
– Примерно так, – вздохнул Иванов, начиная рассказывать эпопею, как сначала искал телефон Союза, а потом он оказался не тем, как его посылали постоянно в разные места, большинство из которых никак не было связано с географией…
– Да постой ты со своими перипетиями, потом расскажешь…
– Ты что-то узнал? – догадался Геннадий, охваченный радостным предвкушением.
– Все! Все узнал! – ликовал Маркелов. – Жив твой Сотников, жив и здоров… Разумеется, в той мере, в какой может быть здоров паралитик с почти семидесятипятилетним стажем накануне собственного девяностодевятилетия.
– И где?..
– Там же, где и жил последние три четверти века, – в Москве… Ладно, мне некогда, я сейчас еду туда, выяснить все на месте, скоро буду…
Связь оборвалась. С колотящимся сердцем Геннадий смотрел на коротко гудящую трубку, зажатую в кулаке. Неужели загадка рукописи разрешится так легко и просто? Сядем в машину, поедем к автору, позвоним в дверь, спросим про рукопись и… И все?
В кухню зашел Маркиз, плавно обтек вокруг ножки стола и вопросительно поглядел на архивариуса все понимающими глазами, запрокинув усатую голову.
– Не верится мне что-то в легкое решение, – сообщил Геннадий внимательно слушавшему коту.

10

– Без женщин жить нельзя на све-е-ете, нет, – весело и фальшиво напевал Владислав взбегая на свой этаж. – В них радость жизни, как сказа-а-ал поэт!
Жизнь была прекрасна, как никогда, все тело было пустым и звонким, словно воздушный шарик, а в голове все еще бродили пары шампанского. Ключ вошел в скважину легко, дверь распахнулась почти без скрипа, свет вспыхнул от мимолетного нажатия клавиши выключателя, озарив огромную прихожую и… Взгляд тут же уперся в отца, сидевшего, мрачно сложив на груди руки, прямо перед дверью.
– Где ты был, Владислав? – едва открывая почти безгубый, словно у ящерицы рот, недовольно проскрипел старик, прожигая сына свирепым взглядом из-под седых кустистых бровей. – Где тебя носило?
Сотников-младший с запоздалым раскаянием вспомнил, что так и запамятовал покормить старика, убегая по зову кавказца из квартиры, и даже не приготовил обеда. А потом, обрадованный многообещающим результатом аудиенции у седовласого «Иосифа Виссарионовича», позабыл окончательно, кинувшись в магазины за обновками для себя, подарками для Ирины и припасами к «торжественному» столу. А старик ждал, волновался, наверное…
– Пап, ты голодный? – горестно спросил Владислав, быстро скидывая щегольские туфли, немного натершие с непривычки ноги, и влезая в растоптанные тапочки. – Сейчас, погоди минутку, я только руки помою!
– Где тебя носило? – ледяным тоном, не отвечая сыну, с расстановкой повторил Георгий Владимирович, и Владислав понял, что отец рассержен не на шутку, даже взбешен. Видимо, он всерьез настраивался на скандал, до которых в последнее время был большим охотником.
Поняв, что оправдываться сейчас, тем более вступать в перепалку, бессмысленно, Сотников-младший, обойдя отца, направился в свою комнату, снимая на ходу новенький пиджак, во внутреннем кармане которого, в новеньком бумажнике из натуральной, чуть ли не крокодильей, кожи, лежала чуть-чуть похудевшая пачка долларов – не в обновках же ужин готовить!
Отец следовал за ним по пятам, пыхтя от возмущения, и, как только сын остановился, доставая из платяного шкафа древние деревянные плечики, настиг.
– Где ты шатался весь день, негодяй? – взорвался, наконец, Георгий Владимирович, отбросив видимо тщательно проработанный и продуманный за несколько часов ожидания план, предусматривающий убийственно-ледяной тон. – Ответишь ты, наконец, отцу, мерзавец, или нет?!
– Я уже вырос, папа, если ты этого еще не заметил. – Владислав аккуратно складывал брюки, разглаживая стрелки, чтобы не мять дорогой материал лишний раз, перед тем, как повесить в шкаф. – Я достаточно взрослый, чтобы самостоятельно принимать решения о том, когда именно мне возвращаться вечером домой.
Подчеркнуто спокойный тон был им избран, чтобы не дать отцу свести разговор к банальной склоке, тем более что, несколько обиженный непарламентскими выражениями Георгия Владимировича, он действительно расхотел отчитываться перед ним.
«Перебьется, – думал мужчина, ослабляя узел новенького галстука и снимая его через голову как хомут: научиться завязывать узлы он, привыкший к демократичной джинсово-ковбоечно-водолазочной моде советских „мэнээсов“, ненавидевших „удавки“ всеми порами души, так и не удосужился – галстук ему всегда повязывала мама… – Не буду я лебезить перед ним, как десятиклассник, возвратившийся с гулянки под утро, перед строгим папашей с ремнем в руках».
«Покормлю чем-нибудь наскоро и баиньки, – решил он, доставая домашнюю рубашку и тренировочные брюки и закрывая шкаф. – Утром, может быть, все вообще рассосется. Неловко как-то скандалить, когда тебя подмывают, обделавшегося, будто младенца! Не самый благородный ход, замечу, но что делать!..»
– Засранец! – взревел, как ему самому показалось, а на самом деле жалобно и тоненько взвыл, не вытерпев такого явного пренебрежения к своей персоне, Сотников-старший, замахиваясь на Владислава костлявым кулаком, напоминавшим больше деталь медицинского наглядного пособия, чем часть живого тела. – Паршивец!
Сотников-младший даже не стал защищаться от удара, и на удар-то похожего меньше всего, а больше на жест испанских революционеров «Но пассаран!». Он просто обошел кресло-каталку на почтительном расстоянии, благо размеры комнаты такой маневр вполне позволяли, направляясь в кухню.
«Да, совсем озверел батюшка! – думал он, не обращая внимания на Георгия Владимировича, со скрипом и пыхтением пытавшегося его настигнуть. – Последний раз он, помнится, влепил мне пощечину в приснопамятном восемьдесят четвертом, когда я позволил себе непарламентское высказывание по поводу кончины кого-то, не помню уже, из членов политбюро, которого отец знавал лично и выпивал с ним в свое время!»
Через минуту на плите уже стояли чайник и кастрюлька с предусмотрительно купленным утром молоком, а Владислав шарил по кухонным шкафчикам в поисках пакетиков с кашей быстрого приготовления, припасенных специально для подобных случаев и куда-то запропастившихся.
– Пап, ты не брал, случайно? – весело спрашивал он отца, кипятившегося внизу, хотя, возможно, это выглядело несколько издевательски: инвалид никогда не дотянулся бы до такой высоты.
Каша с веселым медвежонком на этикетке, уплетающим деревянной ложкой какое-то малоаппетитное ядовито-желтого цвета месиво, отыскалась почему-то в отделении для лекарств, неизвестно каким образом туда попав. Осталось только щедро плеснуть в большую, оранжевую в белый горошек чашку кипящего молока, высыпать пакетик смеси и, тщательно перемешав, как значилось в инструкции, набранной петитом на обороте, «накрыть и дать настояться в течение трех минут».
Пока каша поспевала, накрытая блюдечком (от другого сервиза), Владислав уселся за стол в позе прокурора и, сурово сдвинув брови, спросил, вернее «вопросил», выдохшегося уже отца:
– Ну и в чем дело, Георгий Владимирович? Чего мы так разоряемся? Я был у Ирины, моей невесты. Как ты хорошо знаешь, сегодня пятница… – Он взглянул на часы и поправился: – Вернее, вчера была пятница, день наших с ней свиданий, и, если я забыл тебя предупредить, ты должен был сам об этом вспомнить… В чем, вообще, проблема?
Георгий Владимирович даже задохнулся от возмущения и несколько минут молча разевал и закрывал рот, словно выброшенная на берег рыба, не в силах вымолвить ни слова.
– А это что такое? – наконец обрел он дар речи, выхватывая из кармана пижамы смятую зеленоватую бумажку, в которой Владислав с удивлением узнал стодолларовую купюру, и размахивая ею в воздухе, как флагом. – Это что такое, позвольте вас спросить, милейший Владислав Георгиевич!..

* * *

– Как ты смел? Как ты мог? Как это только пришло тебе в голову?!
Гнев разъяренного Георгия Владимировича перешел все границы, перепугав не на шутку Владислава, которому еще полчаса назад казалось, что он более или менее успокоил отца, рассказав ему все о своих писательских потугах, изданных рассказах и сборнике и, наконец, о странном заказе загадочных меценатов, так щедро оплаченном авансом.
Как-то странно, мгновенно утихнув, едва узнал о заказе, отец потребовал рукопись «мусульманской» книги и, вооружившись старомодными очками с толстыми линзами, засел за чтение, забыв на время о существовании сына, который, до предела озадаченный поведением отца, отправился в свою комнату, чтобы все-таки найти вторую чертову купюру, из-за товарки которой и разгорелся весь сыр-бор.
Сделать это оказалось не так просто, как представлялось вначале.
Владислав обшарил весь пол, заглянул во все углы, забрался, чихая от многолетней пыли (после изгнания клептоманки Варвары вытереть там пол было решительно некому), под диван, но все усилия были напрасны – проклятая банкнота будто растворилась в воздухе или провалилась сквозь землю. Сотников-младший уже начал подозревать, что ошибся при счете, когда заметил крохотный белый уголок, торчащий из-за тумбы стола на приличной высоте от пола!
Каким непонятным капризом всемирного тяготения, вкупе с аэродинамикой, это было вызвано, неизвестно, но листок бумаги, спланировав по своей прихотливой траектории, зацепился за крохотное волоконце старой древесины, отщепившееся неизвестное количество лет назад, будто бы специально для этого случая. Стодолларовая купюра застыла будто пришпиленная к вертикальной стенке чуть ли не в полуметре от пола…
Едва Владислав, подивившись, оторвал «беглянку», крепко сидящую на своем месте, и водворил ее ко всем остальным, как из комнаты отца раздался нетерпеливый зовущий голос.
Сотников-младший ожидал всего, хотя меньше всего похвалы или одобрения: сарказма, насмешки живого классика, исписавшего за многие годы творческой жизни десятки тысяч страниц, отмеченного наградами именно за свои книги, над потугами еще зеленого на ниве литературы юнца; предложений тут же выбросить никуда не годную писанину в мусорное ведро и категорически отказаться от заказа, с извинениями вернув деньги; советов опытного литератора, относительно множества слабых, даже на взгляд дилетанта, мест, но…
Георгий Владимирович молча сидел, сгорбившись, над аккуратно выровненной тоненькой стопочкой листов, опустив голову и производя, обыкновенное в последнее время, впечатление дремлющего. Однако он совсем не дремал.
– Опиши мне заказчиков, особенно старика.
Выслушав длинное и сбивчивое описание, постоянно сползавшее на частности, старик вздохнул:
– Не похож… Столько лет прошло… Он вообще может быть кем угодно: кто знает, в чьи руки попала ТА рукопись, хотя Леня божился, что никто и никогда ее не найдет. Говоришь, они выгнали тебя на время?
– Отправили с охранником в столовую, потом в какую-то гостиную… Там еще телевизор был большой, какой-то «Сони», по-моему…
Старик покачал головой.
– Это совсем не важно… Надолго, говоришь, выгнали?
– Часа на два… примерно. А почему ты?..
Георгий Владимирович покачал головой, не слушая сына.
– Ясно, как день: они проверяли. Он тоже тогда все проверял – не поверил поначалу, осторожный был, с-с-сволочь…
– Я не понимаю…
– А тебе и не надо ничего понимать, недоносок! – взорвался Сотников-старший, и Владислав с ужасом увидел, как побагровело его лицо и налились кровью глаза.
– Как ты смел? Как ты мог? Как это только пришло тебе в голову?! – бесновался отец, размахивая руками, то всплескивая ими, то бессильно роняя на колени, то порываясь выехать на своей коляске из комнаты, то возвращаясь с полдороги обратно. – Кто тебе дал на это право? Ты даже не понимаешь, не представляешь себе, не можешь себе представить своими куриными мозгами, что именно натворил! Что же ты наделал!..
Это была типичная истерика, и сын всерьез начал опасаться за психику старика.
«Все, крыша у папы съехала. Девяносто девять – не шутка… Я виноват, – корил он себя. – Мало времени ему уделял, торопился все время, спорил с ним. Деньги эти проклятые раскидал везде… „Неотложку“ вызвать, что ли? А что они сделают? Мозги столетние на место поставят? В больницу его заберут, в психушку? Так он там недели не протянет. Что же делать?..»
Занятый своими мыслями, он не особенно вслушивался в ту чушь, которую нес отец, а чушь принимала все более гротескные формы:
– …Ты же всю Россию, страну нашу погубил одним махом, продал ее с потрохами за пару тысяч паршивых долларов! Ты же…
Все это пора заканчивать. Если завтра бред не прекратится – будем принимать меры, а пока…
– Папа, – перебил он отца, остановившегося, чтобы набрать в грудь воздуха для очередной обличительной тирады. – Да, я свинья, мерзавец и подонок. Это я продал Россию. Это я довел ее до такого скотского состояния, что кандидат физико-математических наук, чтобы не сдохнуть с голоду, да еще прокормить старика-отца, должен брать заказы на какие-то фантастические пасквили, вместо того чтобы решать научные проблемы, ставить смелые эксперименты и совершать открытия. Все так. Я согласен. Давай возьмем на сегодня тайм-аут и разойдемся по своим комнатам. А завтра, на свежую голову…
Георгий Владимирович, так и не закончив фразы, обмяк, будто проколотый воздушный шарик, и печально взглянул на сына:
– Ты так ничего и не понял, сынок… Довел страну до его сегодняшнего состояния не ты, а я, и отвечу в свое время, надеюсь, очень скоро, за это перед ним, – он ткнул пальцем с раздутыми артритом суставами в потолок. – Или, перед ним, – тот же жест в противоположную сторону. – Но ты, Владик, только что уничтожил свое будущее. Будущее своего сына… Лучше бы тебе было не начинать эту книгу. Ее ведь теперь – ни разорвать, ни сжечь… Рукописи не горят, сынок, к сожалению, не горят…

* * *

Всю ночь Владиславу опять снился Мансур. Собственно, это было не ново: Мансур Рахимбеков снился ему чуть ли не каждую ночь вот уже полмесяца. Постепенно обретая кровь и плоть на бумаге и в сознании Сотникова-младшего, персонаж превращался из пластилиновой куклы, которую можно было преображать по своему желанию во что угодно, то забавляясь получившимся результатом, то изменяя неудачный, во вполне живого человека, порой кажущегося более живым, чем многие из окружающих. Он уже упруго сопротивлялся автору, жил своей собственной жизнью, порой подбрасывая своему «родителю» настоящие загадки.
В сегодняшнем сне Мансур не гонялся за автором с кинжалом, не пугал его, тем более, не прикидывался монстром. Сегодня это был обычный, немного уставший от жизни человек, который сидел перед Владиславом, утомленно положив руки на колени, и неотрывно глядел в глаза своему создателю… Он чего-то ждал от него, на что-то надеялся, словно Сотников-младший был судьей, решавшим: пойдет данный индивидуум на плаху или будет продолжать жить дальше.
Владислав тоже молча смотрел на свое создание, тоже чего-то ждал от него…
А вокруг двух фигур, сидевших в пустоте, поворачивалась Вселенная… Нет, не звездное небо, усыпанное созвездиями, которое обычно представляют при этом слове, а нечто, что невозможно описать, – пустота и твердь, свет и тьма, живое и неживое. Создатель знал, что уничтожить свое порождение сможет, даже не двинув рукой, но не мог этого сделать, хотя и был уверен в необходимости… Не мог уничтожить созданную им Вселенную, поворачивающуюся сейчас перед ним на волоске тоньше паутины…
Проснувшись, Владислав долго лежал в сумерках, созданных плотно задернутыми шторами, хотя, как хорошо помнил, перед сном долго глядел на медленно крадущуюся за окном Луну и никак не мог заснуть… Лунатизмом начал страдать, что ли?..
Вставалось с трудом, хотя уже шел одиннадцатый час, сказывались и вчерашний экзамен «Иосифа Виссарионовича», и вечерние «скачки» с Иринкой, и ночной скандал. Как там, кстати, отец?
Владислав через силу поднялся, свернул и убрал постель, заставил себя проделать все утренние процедуры и занялся завтраком. Чего-то не хватало. Все, вроде, было как обычно, но чего-то не хватало. Утро, как утро, но… Может быть, последствия вчерашней неумеренности? Все-таки сначала виски, потом, за столом у «экспертов», красное вино, шампанское с Иркой… Нет, глупости. Чего же не хватает?
Отец!
Сотников-младший обмер, едва не выронив из рук чашку с кофе. Точно! Обычно, если ему приходилось просыпать, Георгий Владимирович сам поднимал его своим криком или даже приезжал на своей колеснице в комнату. Что же сегодня? Тоже проспал или?..
Додумывал страшную мысль Владислав уже на ходу, несясь в отцовскую комнату и моля неизвестно кого, наверное Бога: «Не надо… только не сейчас… прости… прости… прости…»
Распахнув дверь, он едва не упал, вцепившись в косяки обеими руками. Отец…
Отец… работал.
Склонившись над своим еще более древним, чем в комнате Владислава, столом, он даже не обратил внимания на вошедшего, вернее влетевшего, сына, настолько был погружен в свое занятие.
Сотников-младший даже забыл, как выглядит отец за работой, настолько привычный с раннего детства образ был вытеснен крикливым, капризным, беспомощным существом, мелькающим каждый день перед глазами. Существом, давно превратившимся в помесь пережившего свой срок домашнего животного с безнадежно больным ребенком. Жалость к нему, мешающаяся с усталым ожиданием неизбежного конца, сулившего избавление от множества забот и проблем, вытесняла остатки любви, нежности и былого уважения, не говоря уже о детском преклонении.
Владислав с изумлением узнавал прежнего отца, в кабинет которого вбегал в детстве, устав от игр, чтобы благоговейно следить за ним, священнодействующим, с трудом постигая то, что присутствует при рождении очередной Книги…
Георгий Владимирович, наконец, почувствовал чужое присутствие и оглянулся.
– А-а, сынок! – улыбнулся он, и знакомые морщинки побежали к вискам, снова, как и раньше, сделав отца похожим на Вольтера. – Проснулся? А я специально шторы в твоей комнате прикрыл, чтобы ты выспался как следует.
– Как же ты…
– Не разбудил тебя? А я свою скрипелку маслом смазал подсолнечным. Там, на кухне взял, в холодильнике. Если медленно катиться, почти не скрипит. Послушай!
Сотников-старший продемонстрировал действительно намного более тихое передвижение.
– Я там перекусил, чем бог послал, чтобы тебя не будить. – Отец удивлял все больше и больше. – Только вот это… Но я терплю… пока. Слушай: ты там, помнится, говорил про эти… там… пам…
– Памперсы?
– Во-во, памперсы! – обрадовался отец. – Ты бы купил их, сынок, чтобы тебе работы поменьше… И еще… Я тут подумал на днях: а как бы нам Варвару-то найти, если живая еще? Два холостяка в доме. Женщина бы не помешала, да и проще мне с ней, Владик… Можно было бы твою Ирину пригласить, места полно, но вдруг она не захочет со стариком жить… Ты бы разузнал, насчет Варвары, а?
– Да у меня где-то записан ее адрес, пап…
– Вот-вот, найди ее. Скажи отец, мол, просил зайти…

* * *

Казалось, отец сбросил десятка два лет, начал лучше питаться без каких-либо капризов, смирился с памперсами, почти не скандалил – жить бы да радоваться, но душу Владислава продолжал потихоньку точить червячок: старик упорно уходил от всех разговоров, хоть как-нибудь затрагивающих тему проклятой рукописи. Казалось, он начисто забыл о ночных откровениях и ни словом не вспоминал о своих загадочных словах насчет «уничтоженного будущего» и прочего.
Работа над рукописью у Владислава прочно встала, и он, ужасаясь, что последует новый вызов к заказчикам, каждое утро просыпался с самыми нехорошими предчувствиями. Однако уже несколько дней никаких звонков не было, за исключением какого-то странного в среду утром.
– Да, – как обычно бросил Сотников в трубку.
Он только что почистил картошку, и из-за мокрых рук скользкий эбонит приходилось держать двумя пальцами.
– Георгий Владимирович? – поинтересовался на другом конце провода не старый и не слишком молодой приятного тембра голос, правильно выговаривающий слова без всякого намека на кавказский или какой-либо иной акцент.
– Нет, это его сын, Владислав Георгиевич Сотников.
В трубке помолчали.
– А отца вашего, Владислав Георгиевич, можно попросить к трубочке? – неуловимо изменившимся тоном, как будто слегка удивившись, спросил неведомый собеседник.
Владиславу вдруг страшно расхотелось разговаривать с этим любопытным типом, голос которого немного напоминал баритон институтского «особиста».
– А по какому вы поводу, разрешите узнать? – вопросом на вопрос ответил Сотников-младший.
В трубке замялись, но ровно на секунду:
– Меня зовут Маркелов Александр Николаевич.
– Очень приятно, и…?
– Я сотрудник газеты «Литературные встречи»…
– Никогда не слышал о такой!
– Мы хотели бы, – «Александр Николаевич» как-будто не заметил иронии в голосе Сотникова, – опубликовать интервью со старейшим из живущих ныне писателей России. Вы понимаете…
– С динозавром, так сказать?
– Зачем вы так, Владислав Георгиевич, – укоризненно произнесла трубка. – Мы же ничего такого…
– Отец очень болен и никого интервью давать не будет, – отрезал Владислав.
– Мы же не безвозмездно…
– Ни безвозмездно, ни возмездно! Георгию Владимировичу девяносто девять лет, вы не в курсе, случайно? Он не встает с постели и вообще парализован с тридцатых годов прошлого века!
– С одна тысяча девятьсот двадцать восьмого, – проявила осведомленность трубка.
– Тем более.
Трубка помолчала, и Владислав уже хотел попрощаться, как собеседник ожил:
– А приехать мне можно? Чтобы хоть…
– Нельзя. До свидания.
Не дожидаясь ответа, Сотников-младший повесил трубку.
Почему он так резко, даже грубо, разговаривал с совершенно незнакомым и притом предельно вежливым человеком, Владислав не мог объяснить даже себе. Напомнил голосом незабвенного Викентия Павловича, в «научниковской» среде именуемого за глаза «Берией» (из-за созвучия имени-отчества, общей лысоватости и очков в металлической оправе)? Ну и что? К самому-то Решетилову, небось, бегал «на задних цырлах», по первому звонку, да еще и дрожал при этом как заячий хвост, а тут, поди ж ты, раздухарился! Человек, может, действительно, хорошую статью об отце хотел написать. Вон как времена-то изменились! Никаких кликушеских воплей шизанутых экс-диссидентов не слышно, да и «дерьмокрады» попритихли, почувствовали Руку… Пока не Сильную, а просто Руку. Михалков вон, слова к новому гимну написал, вернее старые переиначил в очередной раз, а ведь тоже «певцом Сталинской Эпохи» значился. Одним из самых закоренелых причем. Отца-то он на сколько моложе? Лет на десять? Меньше?
– Сынок, звонил кто, что ли? – раздалось из комнаты отца.
Да, на слух Георгий Владимирович не жалуется, это точно.
– Номером ошиблись, папа! – крикнул Владислав в ответ. – Каких-то Севостьяновых ищут.
– Не было тут никогда никаких Севостьяновых. Синельниковы были. Соломоновичи были. А Севостьяновых я не помню. Так и скажи!
– Да я сказал уже. Ты кушать хочешь?
– Нет, до обеда потерплю.
– Ну и ладушки. Я прогуляюсь немного?
– Конечно, сынок. Сходи, подыши воздухом…
Нужно все-таки сходить купить старику телевизор. Да и забежать в магазин компьютер присмотреть, и все остальное. Как там говаривал Василий Шукшин в «Калине красной»: «Деньги жгут мне ляжку…», так вроде?
«А почему именно „сходить“? Зря, что ли, „Иосиф Виссарионович“ подарил мне мобильник и разрешил, вернее приказал, всегда, когда пожелаю куда-нибудь съездить, вызывать „конвоира“. Его вроде бы Марат зовут…»
Что тут нажимать нужно на клавиатуре-то?.. Ага, «Marat»… Хорошо… То есть, конечно, «ok»…

11

– Ну и что дальше? – спросил Александр Геннадия, сидевшего на пассажирском месте служебной «шестерки» незаметного серо-мышиного цвета, приткнувшейся на другой стороне двора, в сотне метров от сотниковского подъезда.
Только что, минуту назад, в черный джип «чероки» невысокий плотный кавказец усадил (довольно вежливо усадил, не запихнул) небогато одетого мужчину. Тот был без труда опознан по имеющейся фотографии как сын известного писателя Сотникова, Сотников Владислав Георгиевич, кандидат физико-математических наук, бывший сотрудник одного из закрытых НИИ, бывший мелкий бизнесмен, ныне нигде не работающий.
– Поступим так, – предложил Геннадий свой план действий. – Я поднимаюсь в квартиру Сотникова, звоню, представляюсь журналистом… допустим «Советской России», и дальше – по вдохновению…
– Ага, – внимательно выслушав сценарий, усмехнулся Александр. – Во первых строках письма: откуда ты взял, что старик вообще откроет тебе дверь? Он па-ра-ли-тик. Вполне возможно, что он и передвигаться-то не в состоянии, – прикован к постели. Ты представляешь себе человека в девяносто девять лет?
Иванов промолчал, усиленно ковыряя ногтем резиновую окантовку ветрового стекла.
– Перестань портить машину – мне за нее отчитываться еще. А во-вторых, – продолжил Маркелов убийственное перечисление. – Ты в зеркало на себя посмотри. С такой рожей и журналист? Да у старика разрыв сердца на месте случится, если он тебя увидит.
Александр, конечно, был прав: хотя опухоли на месте синяков за прошедшие дни заметно спали, а повязка с головы, по обоюдному решению, была снята, замененная полоской лейкопластыря, вид все равно был непрезентабельным.
– И, кстати, какие такие дела у «нигде не работающего» Сотникова могут быть с «крутыми» кавказцами, рассекающими на таких джипах? Не очень-то мне это нравится…
– И мне тоже, – поддакнул Геннадий, в настоящий момент бесплодно бившийся над новым планом.
Собственно говоря, сам план «Журналист», в любых модификациях, никуда не годился, так как пробный звонок, сделанный утром Александром с целью «рекогносцировки местности» под этой «легендой», обернулся полным пшиком.
Трубку снял сын писателя, Владислав, сухо поздоровался с майором, представившимся журналистом впопыхах придуманной газеты «Литературные встречи», на вопрос о здоровье отца ответил еще суше в том смысле, что старик очень болен, а на просьбу о хотя бы коротком интервью заявил, что это совершенно невозможно, и, не прощаясь, прервал разговор. Звонить снова было более чем бессмысленно.
– Что будем делать? – в десятый, наверное, раз спросил Александр друга, но ответить тот не успел…
Решение явилось оттуда, откуда его никто не ждал. В поднятое со стороны водителя боковое стекло «Жигулей» громко и уверенно постучали.
– Участковый уполномоченный старший лейтенант Севрюгин, – представился по форме пожилой усатый милиционер, приложив ладонь к огромной, как шляпка гриба, фуражке с красным околышем. – Предъявите документики, граждане…

* * *

– Я тут почитай с шестьдесят девятого года живу, товарищ майор. – Участковый расположился на заднем сиденье «Жигулей» и, испросив разрешения у старшего по званию, снял монументальную фуражку, чтобы клетчатым носовым платком протереть вспотевшую лысинку, едва прикрытую редкими сивыми прядями.
Пекло сегодня неимоверно, и машина медленно, но верно превращалась в передвижную духовку.
– Не в этом доме, конечно, здесь все больше шишки разные жили – директора, артисты, писатель, вот, Сотников, словом, номенклатура или, как ее нынче кличут, – элита. Я в том доме живу…
Корявый палец милиционера указал на стыдливо прячущуюся за разросшимися тополями пятиэтажную панельную «хрущобу».
– А Сотникова вы хорошо знаете? – поинтересовался Александр, мимоходом одергивая Генку, который, мучаясь бездельем, опять начал ковырять желтоватым, давно не стриженным ногтем, резиновый уплотнитель, на этот раз на форточке окна.
– Как не знать? Писатель великий, классик… Мы еще в школе его учили, сочинения писали всякие… А тут живой, в соседнем доме живет. Как не знать. И сына его знал, Владика. Хороший парнишка был, тихий, все книжки читал. Выйдет, бывало, во двор, сядет на лавочку и книжку читает. Толстую. Моих-то оболтусов, бывало, не заставишь… Я тогда молодой еще был – пройду рядом, а он вежливо так поздоровается: здравствуйте, мол, Никита Степанович. Потом он в институт пошел, закончил учебу и съехал куда-то… А несколько лет назад вернулся, у старика теперь живет, ухаживает за ним. Я поинтересовался для проформы в паспортном столе – прописка в порядке. Здесь и прописался. Нигде, правда, не работает, но кто сейчас работает? За стариком-то ухода сколько… У моей вот, у супруги то есть, в позапрошлом годе отца парализовало, так как она билась сердешная, как старалась. И выносила за ним, и белье меняла, купала его и кормила с ложечки… Они ведь, паралитики-то, как малые дети – под себя ходят, сами не едят… Ходила за ним, ходила, а что толку – на Рождество прошлое и схоронили, отмучился… Двадцать второго года был тестюшка, воевал… А Сотников-то вроде как старше. С шестнадцатого?
– С тысяча девятьсот шестого, – поправил Александр.
– Даже? – изумился участковый. – А я думал – описка в домовой книге… Ему же… – он несколько секунд загибал пальцы, беззвучно шевеля губами. – Так ему же все девяносто девять лет! Вот это да! Расскажи кому – не поверят. Сталина еще, наверное, помнит, Ленина… Мне вот в пятьдесят третьем девять лет стукнуло, а ничего не помню… Ни Самого, ни похорон… Да я и жену его, Сотникова то есть, хорошо помню. Красивая была женщина, не то артистка какая-то, в свое время известная, не то певица. Она моложе Георгия Владимировича была, и намного… А померла уж лет двадцать как… У нас все слухи ходили, что Владька-то не Георгия Владимировича сынок. Прижила, то есть, сынка Татьяна… То есть Татьяна Владиславовна, конечно. Ходили тут к ним разные постоянно: и писатели другие, и артисты, и ученые… И военные ходили. Один летчик, говорят, все букеты таскал, ручку целовал Татьяне Владиславовне, на дачу отвозил на своей машине. Я-то не видал, я тут с шестьдесят девятого, а другие видели…
Александр прервал воспоминания старого милиционера:
– А вот как бы нам с коллегой моим побеседовать с гражданином Сотниковым? В вашем присутствии, конечно, Никита Степанович.
Никита Степанович покосился на «коллегу», снова ковырявшего резинку – не внушал, видимо, ему никакого доверия этот «коллега», – и солидно прокашлялся, водружая на голову фуражку.
– Побеседовать, оно, конечно, можно. Особенно если в присутствии…
Через минуту кавалькада: впереди старший лейтенант, за ним Маркелов и, замыкающим, Геннадий поднималась к квартире писателя мимо неработающего лифта.
– Почитай с начала «перестрелки» этой окаянной, – участковый опасливо покосился на майора спецслужбы, призванной «охранять демократию», но тот и ухом не повел, – не работает, проклятый. Что-то там копались-копались ремонтники, лет пять назад, и ничего не накопали. Так и уехали ни с чем. А жители должны пешком топать. К Сотникову еще невысоко…
До высокой двери (на площадку выходило всего две таких), обитой порыжевшим и потертым дерматином, кое-где порезанным, с выцарапанной похабной надписью, неумело закрашенной шариковой ручкой, прожженным в нескольких местах сигаретой, добрались быстро. Украшена она была белой пластиковой ручкой, подходящей к этому монументальному сооружению как корове седло. Глазка в двери не наблюдалось.
– Пакостят, понимаешь, – пожаловался участковый, указывая на образцы наскально-подъездной живописи, обильно украшающие стены вокруг двери, пол и даже высоченный потолок (альпинисты там расписывались, что ли?). – И дверь на подъезд металлическую поставили, и ловим регулярно, а толку никакого. И пакостят, и пакостят, и пакостят, и пакостят… Насмотрятся по телевизору мерзостей всяких: боевиков да порнографии, и ну стены марать…
– Может, позвоните? – прервал излияния Никиты Степановича Александр. – Только про нас не говорите. Представитесь и попросите открыть, скажете – профилактика. Терроризма, скажем. Паспортный режим там, то да се… Понятно?
– Так точно, – подтянулся участковый и придавил оплавленную чьей-то зажигалкой кнопку звонка.
Звонить пришлось долго, чуть ли не десять минут – Александр засек по часам. Наконец из глубины квартиры раздался медленно приближающийся тоскливый скрип, и еще через минуту сварливый стариковский голос спросил:
– Чего нужно?
Александр молча, мимикой показал милиционеру, чтобы тот отвечал.
– Это я, Георгий Владимирович, Севрюгин, участковый ваш.
– Ты, Никита? – глухо послышалось из-за двери.
– Так точно, Георгий Владимирович. Мероприятие тут у нас, профилактика.
Старик долго молчал, и Александр уже начал опасаться, что так и придется уйти ни с чем.
– Георгий Владимирович… – тоскливо протянул милиционер, уже жалеющий, что ввязался в авантюру, не посоветовавшись с начальством.
– Сейчас открою! – раздалось наконец.
В двери долго ковырялись, видимо, Сотников дрожащими пальцами пытался вставить в скважину старинного замка ключ. Наконец дверь приоткрылась внутрь, выпустив на лестничную площадку волну застоявшегося воздуха со сложным ароматом, в котором ощущались и кухонные запахи, и амбре, постоянно сопутствующее квартирам, в которых находится давно болеющий человек, и еще что-то совершенно неуловимое…
Александр и Геннадий с волнением увидели скрюченного в огромном кресле-каталке человечка, укутанного клетчатым, неопределенного цвета пледом, вцепившегося сухими, похожими на птичьи, лапками, бледными и испещренными пигментными старческими пятнами, с изуродованными артритом суставами, в блестящие никелированные ободья колес.
Лицо старика, хотя и очень измененное временем, тем не менее походило на ретушированные фотографии тридцатых – пятидесятых годов, украшавшие сайты, недавно просмотренные друзьями. Уже несшее на себе печать Вечности морщинистое лицо с тягучей струйкой слюны, сбегавшей из уголка полуоткрытого запавшего рта по бледной пятнистой щеке, покрытой редкой седой щетиной, было малоподвижно, на нем жили одни только глаза, словно угольки, горящие каким-то внутренним светом. На стоявших перед ней этими глазами немощного старца смотрела сама История…
Подозрительно оглядев колоритную троицу: знакомого милиционера, коренастого рыжеватого здоровяка в строгом костюме при галстуке и, наконец, нескладного растрепанного дылду с огромным сизым носом, в темных очках и неопрятной одежде, лицо которого к тому же украшали разнообразные синяки и царапины, а лоб – нашлепка пластыря, старик нехотя откатил свою коляску с дороги.
– Входите уж, раз пришли…
Добившись своего, попав в заветную квартиру, все трое не знали, что делать дальше, с чего начинать разговор.
Сотников не выдержал первым:
– Что это еще за профилактика такая?
Участковый кашлянул и начал, совершенно не по инструкции:
– Товарищи вот, Георгий Владимирович, желают с вами побеседовать…
Старик разительно преобразился: мучительно скривилось лицо, рот открылся еще больше, глаза выкатились из орбит, а руки еще сильнее вцепились в ободья, словно стремясь их согнуть или сломать. Совершенно внезапно бледное лицо, как-то снизу, от шеи, начало наливаться кровью, меняя на глазах цвет, словно почуявший опасность осьминог. Поняв каким-то девятым чувством, что сейчас произойдет непоправимое, майор весь подался вперед.
– Вы… из… КГБ?.. – задыхаясь, мучительно выдавил, наконец, старик, вперив взгляд в напрягшегося Александра, словно интуитивно признав в нем главное действующее лицо.
– Да, Георгий Владимирович… – испуганно пролепетал участковый Севрюгин, неожиданно для себя сдернувший с головы фуражку и теперь безжалостно комкающий ее в руках.
Маркелов все-таки попытался взять инициативу в свои руки, жестом отстраняя растерянного, все испортившего вопреки договоренностям участкового:
– Позвольте мне…
Однако уже было поздно. Как-то странно хрюкнув, будто подавив задушенный смешок, Георгий Владимирович перевел взгляд на Геннадия, тоже, чисто автоматически, шагнувшего вперед, мотнул головой, будто конь, и неожиданно запрокинул ее на спинку кресла, открыв сморщенную тонкую шею с огромным кадыком, поросшим серебристой щетиной. Левая рука, судорожно дернувшись, соскользнула с обода колеса и безжизненно повисла.
– Преставился… – почему-то шепотом сообщил милиционер и неумело попытался перекреститься, помешкав секунду посредине крестного знамения, видимо забыв с перепуга, с какой стороны в какую его продолжать.
Александр очнулся быстрее всех, рванулся к креслу, схватил безвольно свисающую кисть, пытаясь нащупать пульс, прикоснулся к шее…
– Живой! – заорал он, уловив едва ощутимую паутинку артерии, редко и нехотя пошевеливающуюся под пальцами. – У него приступ! Звони в скорую, старлей, не стой столбом!
Старик, безвольный, как огромная тряпичная кукла, болтался в его руках, не сопротивляясь реанимационным процедурам, прикрыв один глаз и весело глядя в потолок вторым, широко раскрытым и бездумным…

12

Вот отец-то обрадуется! Вообще-то правильно он отпустил Марата, не заезжая во двор: увидят соседи, пересуды пойдут, кривотолки, а так… Можно подумать, что и так не пойдут… «Наши люди в булочную на такси не ездят!» Это точно про наш двор, точно…
Какой выбор телевизоров в этой фирме! Одних марок штук пятнадцать! А уж моделей… И всякой прочей техники заодно… Кстати, и холодильники есть неплохие. Марат заверил, что, если будет нужно, «ребята» подгонят грузовой «Соболь» и все довезут. Какой неплохой оказался парень, а на вид – абрек абреком. Хотел помочь, но…
А все-таки тяжелая какая коробка. Будто не телевизор там импортный, а кирпичи какие понапиханы… А еще говорят, что внутри там, у телевизоров ихних, ничего нет, не то, что в наших… Килограммов двадцать, не меньше…
Владислав, тяжело дыша и обливаясь потом, как после бани, или даже финской сауны, едва не падая, втащил неподъемную коробку во двор. Не веря, что финиш близок, он предпринял решительный бросок, водрузив на последнем дыхании ношу на угол сваренной из труб металлической загородки, сооруженной вокруг хилого цветника – плода трудов вечной дворовой активистки и энтузиастки Изольды Семеновны Соломонович. Теперь хоть лоб вытереть можно, придерживая, правда, проклятую «гофротару», чтобы не брякнулась. Высота-то, конечно, плевая, но электроника все ж таки, не картошка… Хоть бы мужик какой попался или мальчишка постарше, не дотащить ведь нипочем! Как назло все во дворе повымерло – сиеста… А это что еще творится возле родного подъезда?..
Сердце екнуло и пропустило удар…
У второго подъезда бок о бок торчали бело-красный микроавтобус «Скорой помощи» и сизый милицейский УАЗ…
Нет, это не к отцу – мало ли в подъезде стариков? Да почитай, все, за малым исключением. Взять, к примеру, ту же старуху Соломонович – гораздо моложе Георгия Владимировича будет, а «скорая» к ней приезжает чуть ли не каждую неделю… Или чета Гридницких с четвертого этажа – гипертоники и по инфаркту у каждого…
Все это Владислав думал, враскоряку таща коробку по диагонали через двор, – откуда только силы взялись!
У-ух! Вот и подъезд. На лавочке нервно курит простоволосый, не стесняющийся слипшихся на макушке реденьких сивых прядок участковый Севрюгин, Никита Степанович, сочувственно смотрит на Владислава, привстает ему навстречу…
«Не верю! Никому не верю! Еще рывок…»
Дверь в квартиру открыта настежь, изнутри слышны громкие голоса…
Коробка, все-таки выскользнув из разом ослабевших рук, с грохотом падает на плитки лестничной площадки…
– Па-па-а-а!!!..

* * *

– Что я могу сказать? – Высокий молодой врач в белом распахнутом халате, но без шапочки на стриженной наголо голове – лет двадцать восемь – тридцать, не больше – курит у двери на лестницу, выпуская дым наружу. – Такой возраст… Восемьдесят пять? Девяносто?
– В декабре будет девяносто девять… Если…
Врач недоверчиво смотрит на собеседника, качает головой.
– Не падайте духом. – Медик неловко похлопывает Владислава по плечу, но сочувствие почему-то кажется наигранным и фальшивым. – Возможно, инсульт не обширный, основные центры не задеты…
Сотников-младший автоматически берет сигарету, протянутую врачом, прикуривает, неумело затягивается, кашляя. Руки с дымящейся сигаретой дрожат, на глазах слезы, не то от едкого дыма вонючей «Примы», не то…
– У вас есть возможность нанять больному сиделку, Владислав Георгиевич?
– Да я сам… У меня работа, знаете ли, надомная… Я уже несколько лет за отцом…
Горло перехватило, проклятый дым…
– Я выпишу нужные лекарства, кое-что можно будет получить бесплатно, по ветеранскому списку. Он участник Великой Отечественной войны?..
Владислав затягивается раз за разом, не слушая обволакивающей речи врача, проходящей как-то мимо сознания… Из двери отцовской комнаты выходят двое медиков, мужчина и женщина, переговаривающиеся на ходу, причем мужчина между делом сматывает какие-то не то провода, не то трубки, запихивая их в футляр.
– …Президент США Дуайт Эйзенхауэр и премьер-министр Англии Уинстон Черчилль не только восстановили здоровье после инсульта, но и продолжили по выздоровлении активную политическую карьеру…
– Стойте! – перебил эскулапа Владислав. – А что, в больницу вы его, что, не заберете?
Врач беспомощно посмотрел на непонятливого человека.
– Понимаете, пациент слишком стар… Никто не возьмет на себя ответственность… У меня тоже, хоть это выглядит и цинично, отчетность и…
Слова падают тяжело, будто кирпичи. Кирпичи. Из кирпичей скоро вырастет целая груда. Надгробие. Мавзолей.
Не дослушав, неловко оттолкнув плечом врача-утешителя, Владислав проходит в квартиру. Какой все же длинный коридор…
Отец, укрытый до подбородка одеялом, жалок и похож на уродливого ребенка с бледной, местами желтоватой, местами голубоватой, кожей. Торчит вверх заострившийся белый нос, запали в коричневую глубину прикрытые набрякшими веками глаза… Как покойник… Еще живой, но уже как покойник… Сколько ему еще отпущено? Откроет ли он еще хоть раз глаза, скажет ли хоть слово?..
Медсестра, сделав последний укол, складывает свой чемоданчик, примостив его на сиденье опустевшего кресла, знакомо поскрипывающего при каждом ее движении…
– Подпишите, пожалуйста… – врач настиг его и здесь, протягивая какой-то листок и шариковую ручку, взятую, похоже, с отцовского стола, – вот здесь…
Черкнув, не глядя закорючку своей росписи, Владислав снова замирает, уставясь на лицо отца, в надежде уловить хоть признак, хоть тень жизни в его восковом лице…

* * *

На улице смеркалось, но Владислав не торопился зажигать свет. Вот уже который час он сидел в комнате отца, вглядываясь в его лицо, так похожее на обычное и уже такое чужое. Косые тени от окна постепенно делали лицо вообще неузнаваемым, больше напоминающим какую-то африканскую маску.
За все время Сотников-младший вставал с расшатанной неудобной табуретки, видимо притащенной эскулапами из кухни, только один раз, чтобы сменить закрепленный на стойке капельницы флакон какого-то прозрачного лекарства с мудреным названием, но, сам тому удивляясь, не чувствовал ни голода, ни усталости. Видимо, близость к смерти как-то совершенно непонятным образом изменила биологические ритмы и в его организме.
«Эх, папа, папа… Что же с тобой произошло? Неужели я что-то не так сделал, что-то упустил… – тысячный раз задавал он себе унылые, пустые вопросы, на которые вряд ли требовался ответ. – Неужели это все? Мы больше не поговорим с тобой? Я так и не расспрошу о твоей молодости, о маме… Ты не закончишь работу, начатую всего несколько дней назад…»
В комнате окончательно стемнело, и все предметы потеряли цвета и четкие очертания. Только родное лицо на подушке как будто светилось изнутри… Поборов гипноз усталости, Владислав все же зажег свет. Не верхний – старинную люстру – претендующее на звание произведения искусства нагромождение хрустальных призм разнообразных форм и размеров и золоченой бронзы: переплетенных серпов, молотов, звезд и дубовых листьев – слишком яркий для больного, а настольную лампу с большим «наркомовским» абажуром. В комнате сразу стало уютнее и как-то вроде бы теплее… Речь, конечно, шла не о физическом тепле – лето на дворе, а о внутреннем, душевном…
Перед тем как вернуться на свой «пост», Сотников-младший задержался у отцовского стола.
Придавленный толстой чернильной ручкой-самопиской, возможно, даже никогда не виденным воочию «Паркером» с золотым пером (дотронуться до нее, чтобы увидеть название, оказавшееся повернутым к бумаге, Владислав не решился – отец не любил, когда кто-нибудь трогал его вещи), листок бумаги, лежавший на столе, так и остался не дописанным до конца – лишь несколько строчек вверху нарушали его девственную чистоту. Бумагу, хоть и плотную, высокого качества, белой назвать можно было с большой натяжкой. К тому же по периметру лист окружала кремового цвета кайма, свидетельствующая о его почтенном возрасте. Видимо, отец порастряс старые запасы, лежавшие без движения без малого два десятка лет – с самого начала пресловутой «перестройки», когда насмерть обиженный лавиной грязи, обрушенной и на все его прошлое, разделенное со страной, и на все его творчество, и на него самого, навсегда прекратил писать.
Книги стопками, пожелтевшие журналы, какие-то старые записи… Знакомый антураж, всегда окружавший работающего запоем отца. Небольшая фотография над столом: папа и мама. Мама – юная и прекрасная как кинозвезда, весела, улыбается, Георгий Владимирович в строгом костюме, внешне серьезен, но в глазах пляшут чертики. Здесь ему чуть больше пятидесяти, маме – двадцать шесть или двадцать семь. Фотограф знал свое дело назубок: мало кому из зрителей придет в голову, что зрелый мужчина, сидящий в кресле, на которое слегка опирается молодая женщина, – полупарализованный калека. Обычный, слегка ретушированный снимок, стандартный портрет счастливой пары пятидесятых голов: молодоженов или… нет, скорее папаши с дочкой. Если перевернуть фотографию, на обороте обязательно обнаружится дата… Через год родился он, Владислав: вот он на еще одном снимке – заразительно хохочущий голый карапуз, восседающий на горшке. Вот какое-то групповое фото: еле угадываемый под пыльным стеклом отец – в центре. Еще один…
Сотникову-младшему почудился вздох с постели отца, и он, одним прыжком, преодолел расстояние от стола до постели. Неужели? Нет, никаких признаков. Все по-прежнему.
Едва слышный телефонный звонок, приглушенный расстоянием и несколькими закрытыми дверями, показался сначала чем-то совершенно посторонним, к делу не относящимся. Владислав сидел не шевелясь, в надежде, что звонившему надоест ждать ответа и он оставит в покое жилище, на пороге которого стоит смерть. Так и произошло, но уже через минуту звонок начал надрываться снова, а еще через мгновение к нему присоединился «Турецкий марш» Моцарта, издаваемый сотовым телефоном, по-прежнему лежавшим в кармане пиджака…
По сотовому могли звонить только те, с кем говорить совсем не хотелось, а по обычному…
– Владислав Георгиевич? – послышался в трубке смутно знакомый баритон.
– А Георгий Владимирович, великий писатель, вас уже не интересует, господин журналист? – горько пошутил в ответ Сотников-младший. – Теперь газета «Литературные встречи» проявляет интерес уже ко мне, смертному?
– Нет… Просто мы хотели бы, когда Георгий Владимирович придет в себя…
– А откуда вы так информированы?
– Ну…
– Прошу вас, Александр Николаевич, или как вас там – забудьте этот номер, а? Не до вас мне сейчас, и Георгию Владимировичу не до вас… Прощайте…
Не слушая больше возражений «журналиста», Владислав повесил трубку.
Вернувшись в комнату, Сотников-младший с замиранием сердца увидел, что отец внимательно смотрит на него…

* * *

Отец и сын смотрели друг на друга всю ночь напролет, между ними, вопреки всем утверждениям ученых отрицающих всякого рода телепатию, астральную связь и прочие «околонаучные фокусы», установился мост. Мост, по которому отец смог передать сыну большую часть своей души, своего дара, чем за всю прошедшую жизнь…
Глядя в глаза отца, вернее в один его глаз – другой оставался прикрытым темным морщинистым веком, Владислав как бы видел мир его глазами, яркий и полный света, но проходящий мимо, не задерживаясь в сознании, текущий насквозь.
Странно, но сын не пытался звонить врачам, уведомляя, что больной пришел в себя, не рвался за какими-то сногсшибательными лекарствами, не пытался задержать в немощном теле последние капли жизни… Отец и сын прощались, и оба отлично понимали, что некто более могущественный, чем можно себе представить, дарует им эти несколько последних мгновений перед неизбежным расставанием…
Врач обманул сына писателя: отец его больше не вернулся к активной жизни, ошибся он и предсказав, молча, про себя, как обычно это делают врачи – холодные профессионалы и циники, несколько дней или даже недель агонии, – заслуженный писатель, автор множества книг, лауреат всех мыслимых и немыслимых премий и Герой Социалистического Труда Георгий Владимирович Сотников угас под утро, прикрыв устало глаз, но так больше и не открыв его…

Часть вторая
Без отца

1

– …которого все мы отлично знали. Ушел от нас большой писатель, художник…
Плотный человек с каким-то красно-золотым значком на лацкане костюма, хорошо скроенного, дорогого и красивого, но все равно сидящего, как на чрезмерно распухшем в талии манекене из сельмага, остановился на мгновение. Передышка ему потребовалась, чтобы вытереть огромным платком пот, обильно струящийся по лысине и красному от натуги лицу, и перевести дыхание. Несмотря на торчащий перед ним микрофон, оратор, видимо привыкший держать речь перед «массами» безо всяких там «буржуйских штучек», напрягал голосовые связки, словно на митинге.
– …я не побоюсь этих слов, това… господа – Творец, Создатель…
Споткнувшись на незнакомом слове, товарищ Наганов, один из сопредседателей городского комитета пусть и опальной, но все еще сильной компартии, пробежал глазами текст, записанный для верности на зажатой в кулаке бумажке, и торжественно завершил пассаж, с ударением на средний слог:
– …Деми  ург!
Владислав, погруженный в невеселые мысли, вполуха слушал велеречивые словеса собравшихся на гражданскую панихиду в фойе Дома писателей. Присутствовали здесь многочисленные отцовские знакомые, полузнакомые и совсем незнакомые писатели, поэты, артисты, кинематографисты, журналисты и разные другие «исты», вообще, творческий люд. К тому же щедро разбавленный, будто «паленая» водка из вокзальной забегаловки, прочей, охочей до тусовки со знаменитостями праздношатающейся публикой. Действительно, повод был более чем неординарный.
Скончался не какой-нибудь там постаревший эстрадный певчик, на закате карьеры мешавший кокаин с водярой. Не давным-давно сошедшая с афиш и прочно забытая кинодива. Даже не телевизионщик, «мочивший» направо и налево с «голубого экрана» всех, кого закажут, но так и не сумевший как-то, на рассвете возвращаясь из ночного клуба, переварить парочку «свинцовых орехов».
Завершил свой долгий и тернистый жизненный путь Классик.
Да, да, именно Классик, с большой буквы. Умер один из тех, с произведениями которого, многократно экранизированными, еще недавно были знакомы практически все без исключения обитатели одной шестой планеты. Теперь уже не все, конечно, но большинство – те, кто к моменту начала перестройки прекратил уже пи́сать (простите за вульгарность) в штанишки. Книги его разбирали в своих сочинениях по косточкам, выискивая «партийность», «народность» или «духовность», поколения старшеклассников, к пиджаку его прикалывали и пришпиливали высокие награды Родины все без исключения почившие в Бозе и еще живые «генсеки» и «предсовмины»… Вот они, обильно разложенные на наскоро сшитых кумачовых подушечках ордена и медали, которых касались руки Грозного Иосифа, козлобородого Всесоюзного Старосты, Никиты Кукурузника, Лени-Миротворца, Идеолога, Кагэбэшника, Мелиоратора, Комбайнера и легиона прочих…
Едва ли не все из собравшихся узнали из теленовостей про смерть Классика с таким изумлением, которого редакции ведущих программ не добились бы и известием о высадке десанта «летающих тарелочек» на Красной площади или братания американского президента с Бен-Ладеном.
– Да не может быть! – ахнула в один голос страна, высчитывая в уме возраст почившего. – Сколько-сколько? А мы-то думали, что он давным-давно помер!
Отцовская квартира уже с того памятного утра превратилась в место паломничества. Вряд ли хотя бы некоторые из нескончаемой череды приезжавших, приходивших и звонивших испытывали к покойному Георгию Владимировичу какие-нибудь чувства, кроме любопытства. Просто в столице в одночасье возникла новая мода: прийти «поклониться» усопшему Классику. Поучаствовать, так сказать… Не посочувствовать. Нет, именно поучаствовать. В тусовке под названием «прощание».
Для Владислава все эти дни прошли словно в полусне. Нескончаемые пожимания рук и суровые объятья от мужчин, слезливые поцелуи от женщин, любопытные детские взгляды. И дежурные, равнодушно-пустые соболезнования, соболезнования, соболезнования… В душе Сотникова-младшего словно оборвалось что-то важное, что-то делавшее его человеком. Оборвалось вместе с биением пульса отца, превратив в ходячий манекен, в робота, в заводную куклу, отвечавшую, пожимавшую протянутые ладони, выходящую к особенно важным гостям…
Странно, но со смертью Классика мост между ним и сыном не прервался. Время будто остановилось для этих двух людей: одного, помоложе, живого, и другого, совсем древнего – неживого. Они одни были неподвижны в центре бурлящего водоворота и только молча удивлялись происходящим вокруг переменам и возникающим, казалось ниоткуда, вещам: роскошному гробу, не кумачовому, как раньше, а полированному, из дорогого дерева с привинченными по заморской моде золочеными ручками, пышным венкам, заполонившим всю огромную квартиру, превратив ее в подобие сада из прекрасных в своем мертвом совершенстве цветов, дорогому костюму, какого при жизни писатель никогда не носил. Да и искусству визажистов, споро превративших старческую, искаженную параличом смертную маску в значительное умиротворенное лицо пожилого, но крепкого и пышущего при жизни здоровьем человека.
Кульминацией всей траурно-торжественной кутерьмы явился личный звонок Самого, который в присущей ему суховатой манере выразил свое глубочайшее соболезнование, объявил о посмертном награждении Классика высокой государственной наградой и пообещал если не свое, то уж своей супруги точно, присутствие на похоронах.
Добавить было нечего…
«Блиц» особенно нахального репортера, подкравшегося чуть ли не вплотную, ослепил на мгновение Владислава и заставил его оторваться от созерцания дорогих черт умиротворенного и спокойного отца, которому очень скоро предстояло навеки скрыться под деревянной крышкой и двумя метрами многократно воспетой им родной земли. Он устало потер ладонью лицо и взглянул на трибуну, где за время его «отсутствия» сменилось несколько ораторов. В данный момент, ежесекундно меняя позу и яростно жестикулируя, перед собравшимися лицедействовал неприятный взлохмаченный тип, судя по исторгаемому им рифмованному бреду, поэт:

Ты учил нас любить,
Ты учил нас творить,
открывать горизонты неведомого,
Ты откр-р-рыл для нас дверь,
Ты вр-р-ручил нам ключи,
от сокр-р-ровищницы неизведанного…

Врал, конечно, рифмоплет. Врал, как и остальные. Ничего неизведанного или неведомого отец не открывал. Он просто-напросто жил. Жил и писал. Писал и жил…
Вероятно, в памяти Владислава образовался провал. Из всех ощущений оставалось только ледяное прикосновение мертвого отцовского лба на губах… Очнулся он только над разверстой пастью могилы, в глубине которой виднелась чуть покосившаяся полированная крышка с огромным, сияющим золотом накладным православным крестом.
«Зачем крест? Отец всегда был воинствующим атеистом!» – хотел крикнуть Владислав, но, объятый смертным холодом, смог только шевельнуть губами, что присутствующие догадливо сочли последней молитвой.
Кто-то попытался всунуть в ледяную, скрюченную, словно у мертвеца, кисть земляной комок, который тут же скатился вниз, глухо ударил по крышке гроба и разлетелся на сотни охряных кусочков.
Это послужило сигналом, и десятки больших и маленьких комков кладбищенской глинистой земли вразнобой забарабанили по полированному дереву… Со стороны это, наверное, напоминало излюбленную восточную казнь – побивание камнями: беснующаяся толпа фанатиков забрасывала булыжниками поверженного вчерашнего кумира…
Владислава оттеснили от могилы, и он, со сжимающимся сердцем слыша стук, становящийся все глуше и глуше, пьяно шатаясь, побрел навстречу серой целеустремленной толпе. Брел, не узнаваемый людьми, стремящимися «участвовать», и безуспешно старался разглядеть в потоке хотя бы одно человеческое лицо.
Ему повезло.
Прислонившись плечом к какой-то роскошной оградке, в отдалении стоял сгорбленный старик, единственный из присутствующих глядящий на Сотникова-младшего с неподдельным сочувствием. Скованная инфернальным льдом память со скрипом провернула свои шестеренки и откуда-то из глубины, поросшее плесенью и опутанное паутиной, всплыло узнавание…
– Дядя Валера…
Слова, ничего не значащие сами по себе, упали с губ сухим листом, но старик уже качнулся вперед, протягивая худые руки с небольшими, некогда изящными, но теперь распухшими в суставах кистями.
– Владик…
Дядя Валера, мамин брат, которого Владислав не видел с двенадцатилетнего возраста и считал давным-давно умершим, рыдал на груди племянника, гладя его по плечам и спине и повторяя снова и снова:
– Владик… Владик… Мальчик мой…
Видимо, такой уж день выпал сегодня, что воскресали забытые и считавшиеся давно умершими люди: одни – чтобы быть похороненными, другие – задержаться немного на грешной земле…

* * *

С поминок по отцу, устроенных в ресторане при Доме писателей, Владислав, только пригубил водки из старомодного граненого стакана, неизвестно где найденного среди современного модернового изобилия. А потом, коротко извинившись, уехал, к глубочайшему разочарованию собравшихся со вкусом проводить в последний путь Классика. Дядя Валера было увязался за ним, но, увидев состояние племянника, поспешил откланяться, пообещав наведаться в гости через день-другой.
Владислава, несмотря на теплый, даже жаркий день, никак не отпускал смертный холод, охвативший его, как только гроб с телом отца опустился на не по сезону стылое дно могилы. Добравшись до дома, он сразу вытащил с антресолей, полных всяческого годами там накапливавшегося барахла, допотопный обогреватель-рефлектор.
До самой темноты он сидел перед прибором на полу, закутавшись в отцовский плед из верблюжьей шерсти, траченный молью и совсем потерявший первоначальные цвета, но восхитительно теплый и пахнущий детством, протянув к тускло-красной спирали окоченевшие руки. При малейшем движении плед неимоверно кололся грубой шерстью, и это тоже было воспоминанием из детства. Тогда, уйму лет назад, маленький Владик вот так, закутавшись, представлял себя героем Жюль Верна или Майн Рида, ночующим у костра в зимней прерии… Ему было уютно и хорошо, не хотелось думать ни о чем…
Холод никак не проходил, потому что не имел физической причины и не существовал в реальности. Мерзла душа Владислава, осиротевшая и потерявшая свою, пусть и небольшую, частичку, зарытую сегодня на Ваганьковском кладбище вместе с отцом. Холодно было и заменившей ее частичке отцовской души, никак не могущей уместиться, пригреться в новом для себя месте, пока еще почти чужом и необжитом…
Телефон постоянно звонил, то подолгу, настырно, то издавая всего три-четыре задушенных всхлипа и затихая. Встать и тем самым оторваться от живительного «уголька» было немыслимо, поэтому телефонные звонки казались чем-то вроде завывания ветра в ночном лесу и практически не воспринимались сознанием.
Так можно было сидеть целую вечность, но всему хорошему приходит конец. Малиновый огонек несколько раз мигнул, спираль пронзительно зазвенела и, ярко вспыхнув, угасла. На «прерию» опустилась темнота…

* * *

Владислав, задыхаясь и подолгу одышливо передыхая на попутных площадках, поднимался по нескончаемой темной лестнице. Смутно различались в сумраке перила, но прикасаться к ним было почему-то страшно. Не противно, как к им подобным в большинстве загаженных современных подъездов, а по-настоящему страшно… Казалось, что рука прилипнет к отполированному миллионами прикосновений деревянному бруску, будто язык мальчишки-несмышленыша к «раскаленному» морозом металлу. Прилипнет и не пустит дальше…
Неизвестно на каком по счету этаже Сотников-младший будто по неслышной команде остановился перед ничем не примечательной дверью, которых миновал, наверное, тысячу, и нерешительно толкнул белую пластиковую ручку. Такую же, как на двери отцовской квартиры, привернутую самолично вместо «скомунизженной» неизвестно кем добротной бронзовой.
Незапертая дверь отворилась легко, без скрипа, открывая взгляду огромную полутемную прихожую. В глубине прихожей стоял кто-то неразличимый в темноте, но Владислав точно знал, кто это…
Словно удостоверившись, что вошедший именно тот, кого он ожидал, призрак повернулся к нему спиной и неторопливо поплыл вглубь квартиры, в которой уже определенно угадывалась родная, отцовская.
И самого призрака Владислав узнал, хотя никогда в жизни не видел его стоящим на ногах…
Комнаты сменяли одна другую нескончаемой анфиладой, заставляя лишь мимолетно удивляться их количеству.
Наконец молчаливое путешествие закончилось перед рабочим столом отца.
Призрак Сотникова-старшего впервые обернулся к сыну и мучительно скривил лицо: не то попытался улыбнуться, не то сказать что-то…
Владислав проснулся в поту, с колотящимся сердцем, и минут пять тупо глядел на погасший навеки обогреватель.
Плед валялся на полу. За окном занимался новый день…

2

– Ну, и что будем делать?
Александр и Геннадий сидели в Маркеловской кухне, ставшей уже чем-то вроде штабного бункера.
Майор меланхолически позвякивал ложечкой в стакане с давно и безнадежно остывшим чаем, архивариус – поглаживал раскинувшегося на его коленях в состоянии эйфористической прострации Маркиза.
Вопрос, оброненный Маркеловым, звучал более чем риторически. Обоим (и даже коту, наверное) было понятно, что вся их деятельность в направлении «проклятой рукописи» уткнулась в стену. Кирпичную. Железобетонную.
Автор непонятного пророческого романа Георгий Владимирович Сотников умер. Только что оба вернулись с кладбища, где, стараясь особенно не бросаться в глаза, вместе со всеми собравшимися проводили писателя в последний путь. Туда, откуда его уже невозможно будет вызывать в качестве свидетеля, туда, куда уже точно не зайдешь с задушевной беседой…
Ровно полчаса назад Маркелов в очередной раз повесил трубку телефона и сообщил Гене, что ни за что не будет звонить наследнику пророка еще раз.
– Я не изверг, Ген, чтобы мучить человека, только что потерявшего отца, – сообщил он нетерпеливо ожидающему результата другу и надолго замолчал.
Друзья предавались самоуничижению весь вечер. Наконец архивариус не выдержал:
– Так и будем сидеть?
– А что делать?
– Значит, ты уже расписался в бессилии и готов отказаться от расследования?
– Нет, не готов… Но пока Сотников-младший не отойдет от потрясения, трогать его бесполезно. Я, конечно, сомневаюсь, что он и после что-нибудь сообщит, но…
– Но ты же не просто с улицы, а из очень уважаемой службы.
– А чего предосудительного он совершил? Рукопись восьмидесятилетней давности, написанная отцом, – отнюдь не криминал. Что я ему скажу? Дескать, давайте-ка, гражданин Сотников, колитесь, чего там ваш покойный батюшка понаписал за сорок пять лет до вашего рождения?
– Не так, конечно…
– Да он попросту может ничего не знать о рукописи. Думаешь, отец долгими зимними вечерами по памяти пересказывал ему содержание, попутно объясняя все перипетии написания? Старик и сам мог позабыть о тексте, написанном им в семнадцатилетнем возрасте.
– Сомневаюсь…
– Ладно, – легко согласился Маркелов. – Не забыл он о романе. Но мог побояться вспоминать. Ты печати на папке не помнишь? Очень серьезные по тому времени печати были.
– Столько лет прошло. Вряд ли…
– Ничего подобного. Своими ушами слышал про одного старичка, лет пятьдесят боявшегося рассказать об обстоятельствах одного щекотливого по временам оным дела и отважившегося только, находясь при смерти…
– Все-таки отважившегося! – подскочил на месте Геннадий.
– А большинство, – охладил его пыл Александр, – так и не отважилось. Предпочло откинуться с фигой в кармане. Дескать, гадайте, дорогие потомки, стройте версии… Все равно до подлинных причин не докопаетесь. Жаль, что права не имею, а то провел бы тебя в спецхранилище и показал кое-какие материалы…
– Покажи.
– Ха, «покажи»!.. Я, вообще-то, и говорить о них права не имею.
Еще помолчали.
– И все-таки… – начал архивариус, но майор вдруг поднял от своего ледяного чая внезапно прояснившийся взор:
– А нам и ни к чему сидеть без дела, пока Сотников-младший не оправится. Я по своим каналам попытаюсь восстановить биографию нашего фигуранта…
– Кого?
– Ну Сотникова-старшего, конечно, – отмахнулся Маркелов от непонятливого друга. – Сердцем чую, что не все в порядке у него в этом плане…
– Почему?
– Время было такое… Сейчас в кого ни ткни из столпов соцреализма – то из дворян бывших, то из духовенства, на худой конец – из купечества. А писались в свое время все, заметь, пролетариями. Рабочими, стало быть, да крестьянами. Конечно, три четверти всех этих дворянств и купечеств – липа, веяние времени, так сказать, но ведь есть и настоящие. Естественно, органы подлинные жизнеописания этих деятелей на всякий случай восстанавливали и хранили… Как знать, может быть, подробности жизни Георгия Владимировича – особенно раннего ее периода – нам что-нибудь подскажут и о рукописи.
– Серьезно?
– А то! Вот, например, очень мне не нравится история его инвалидности. Какая-то мутная она…
– Что в ней такого? Думаешь, что он паралич симулировал?
– Ты что: того?.. – повертел пальцем у виска майор. – Семьдесят лет? При чем тут симуляция? А, да… Нет, не о самой инвалидности, конечно, – она сомнений не вызывает, а об ее непосредственной причине.
– ???..
– Не внушает доверия мне паралич вследствие старого ранения, – терпеливо пояснил майор, подозрительно нюхая коричневую жидкость в стакане, поверхность которой уже покрылась какими-то маслянистыми разводами, и решительно выплескивая ее в раковину. – Как-то чересчур смахивает на историю Островского…
– Это который «Гроза» и «Бесприданница»?
– Нет. Который «Как закалялась сталь».
– А-а-а…
– Опять же возраст, – продолжал Александр.
– А что с возрастом?
– Да то, что написал он книгу свою в семнадцатилетнем возрасте. Не похоже. Чересчур уж зрелый опус получился… Тут два варианта: либо Сотников от рождения был настоящим гением словесности…
– Исходя из его опубликованных романов – вряд ли, – осторожно вставил Геннадий, между делом осиливший несколько книг Сотникова. – Сильно написано, хлестко, умно… Я бы сказал даже, профессионально, но – не Толстой однозначно. Ни Алексей, ни Лев Николаевич. Даже не Шолохов.
– Вот-вот, – поднял вверх указательный палец Маркелов. – Не Шолохов… Значит, остается второй вариант: возраст писателя был искусственно занижен. Вопрос: зачем?
– Ну-у-у… – протянул Иванов, со скрипом почесывая в густой шевелюре. Кот заинтересованно приподнял голову, настороженный подозрительным звуком. – Например…
– Именно. Значит, запишем в загадки. Думаю, что хотя бы след ответов на них мне найти удастся.
– А я что буду делать?
– Что делать? Попробуй найти кого-нибудь знавшего Георгия Владимировича при жизни. Должны же остаться какие-нибудь старички и старушки из тех, с кем он общался.
– Легко сказать… – снова почесал архивариус в затылке, к вящему неудовольствию кота, опять вскинувшего голову на подозрительный шум, но разочарованного размерами потенциального объекта охоты.
– Ничего-ничего, справишься…

* * *

– Георгий Владимирович? Как же, как же, помню! Еще бы я не помнила самого Сотникова!
Геннадий тайком перевел дух и про себя воздал хвалу Всевышнему.
Поэтесса Троянская, Елена Станиславовна, сухонькая сморщенная старушка, стояла в реестре, составленном нашим архивариусом, далеко не под первым номером. И даже не под вторым. Если быть точным до конца, то числилась она в нем восемнадцатой. Увы, хрупкое стариковское здоровье, а то и иные, более печальные обстоятельства, изрядно сократили список, позволив Иванову потратить на обход современников Классика не несколько недель, а всего лишь пару дней.
Несмотря на относительно юный по сравнению с усопшим писателем возраст – ей шел всего лишь семьдесят девятый год, Елена Станиславовна, видимо сгоравшая от скуки, знала очень и очень много. Она засыпала неожиданного визитера, поначалу показавшегося ей очень несимпатичным, такой массой подробностей из жизни интересующего его Классика и прочих носителей этого титула, что он едва успевал сворачивать разговор в нужное русло и делать пометки в своем «журналистском» блокноте.
Да-да, конечно же он представился журналистом, хотя при проработке «легенды» специально оговаривалась его работа в литературном архиве. Не удержался…
– Вы даже не представляете себе, какой авторитет имел Георгий Владимирович в литераторской среде середины пятидесятых! Я не имею в виду нас – юных и восторженных, – Геннадий невольно прикинул даты и с сомнением согласился с «юными» – даже в пятьдесят третьем, в году смерти Сталина, Троянской шел двадцать седьмой. – К Сотникову ездил советоваться сам Александр Александрович…
– Какой Александр Александрович?
– О юность! – снисходительно улыбнулась поэтесса бескровными губами, кокетливо тронутыми морковного цвета помадой. – Конечно же Фадеев! Только посмотрите на него – он не помнит Фадеева!.. Да что там Фадеев! Одно время про это было не принято говорить, но… – Елена Станиславовна заговорщически понизила голос и склонилась к визитеру, обдав его сложным букетом запахов, среди которых особенно выделялись ароматы вышедших из моды лет сорок назад ядреных духов марки «Красная Москва», пудры и немощного старческого тела. – Сотникова частенько вызывал к себе на ближнюю дачу Сталин! Да-да, молодой человек! Сам Сталин.
– Так вы считаете, что он…
– Да как вам не стыдно! – неподдельно возмутилась старушка, в несчетный раз всплеснув ладошками. – Они, по слухам, были очень дружны. И Ворошилов, кстати… Вы хоть знаете, кто такой Ворошилов?.. Да? Это радует… В кулуарах что-то поговаривали про оборону Царицына…
– Но ведь Сотникову тогда было тринадцать лет!
– Да? – Троянская томно завела очи горе, видимо что-то подсчитывая в уме. – А вы знаете – правда. Он ведь с девятьсот пятого…
– С шестого.
– Даже с шестого? Тогда да… Не знаю… Хотя Гайдар ведь тоже командовал полком в весьма юном возрасте. О-о, Аркаша…
– Но не в тринадцать же лет.
– Верно… Нонсенс какой-то. Хотя в те героические годы случиться могло всякое. Парнишка, развитый не по годам (я Георгия Владимировича имею в виду), легко мог добавить себе два-три года.
Иванов с сомнением покачал головой: как-то не производил субтильный Сотников-старший, каким он его застал, впечатления богатыря, пусть даже и в отрочестве…

* * *

– И что тебе удалось надыбать сегодня?
Лицо Маркелова, и так обычно невыразительное, сейчас вообще напоминало какую-то эскимосскую маску: ни движения, ни проблеска эмоций…
«Переживает», – решил Геннадий и принялся делиться своими находками.
Честно говоря, находок сегодня, как и вчера и позавчера, было мало. Причем «мало» – это еще лихо сказано. Новостей было исчезающе мало. Так, несколько воспоминаний мемуарного характера, поведанных старичками на грани маразма. Или уже за гранью…
Часть «мемуаров» дополняла другую, часть – противоречила в мелочах, а большинство – просто опровергало друг друга.
Судя по сохранившимся в памяти восьмидесятидвухлетнего сценариста Гориани, участвовавшего в экранизации «Летящих быстрее звука», Сотников был человеком веселым, общительным, щедрым, легко сходился с людьми. Критик Шестиверстов, напротив, поведал массу примеров выдающейся мелочности Классика, его склочности и общей мизантропии. Писательница Рогова-Зицштейн…
Александр, слушавший исповедь друга с постным выражением лица, вдруг не выдержал и прыснул от хохота.
– Участвовал в травле прогрессивных писателей, говоришь?.. Да ерунда же это! Старуха просто пересказала тебе своими словами пасквили из перестроечных газетенок! Тогда про каждого второго из писательской братии старшего поколения такое писали. Что там второго – про восьмерых из десяти. Или девятерых… И чем заслуженнее был, заметь, – тем грязнее и вздорнее… Ты лучше послушай, что мне удалось найти…
Из видавшего виды Маркеловского кейса на свет Божий явилась целая кипа листков, на которую Гена было накинулся коршуном, но был остановлен властной рукой на полпути.
– Нет, так не пойдет. Я тебя слушал по порядку, давай и ты меня – по порядку.
– Но…
Майор был профессионально неумолим и, побарахтавшись, Иванов смирился с неизбежностью.
Тот же, наоборот, тянул изо всех сил, раскладывая и перекладывая бумаги на столе, тасуя их будто колоду карт, зачем-то меняя местами.
– Прежде всего, мне удалось найти вот такую справочку…
На поиски требуемого листа ушло с полминуты.
– Некий Сотников Георгий Владимирович, шестнадцати лет от роду, второго ноября одна тысяча девятьсот семнадцатого года освобожден из известной Петроградской тюрьмы «Кресты», где находился по обвинению в участии в июльских беспорядках…
– Ну и что тут интересного?.. Стоп! Семнадцати лет? Так это же не он! Наш-то девятьсот шестого года. Ему в семнадцатом всего одиннадцать было. Однофамилец, наверное.
– Угу, однофамилец… А как тебе вот это?
Александр протянул другу ксерокопию страницы из какого-то дела вроде уголовного. Там кроме малоразборчивого текста, частью рукописного, частью отпечатанного на пишущей машинке (пресловутом «Ремингтоне», наверное), имелись три фотографии некого молодого человека с очень знакомым лицом – анфас, профиль и во весь рост с мерной линейкой.
– Никого не напоминает?
Майор схватил с тумбочки антикварный экземпляр «Великого начала» 1935 года выпуска, неведомыми путями раздобытый им где-то, и распахнул в самом начале, на ретушированной фотографии молодого автора. Между черно-белым без полутонов ксероксом и коричневатым фото на пожелтевшей бумаге прослеживалось несомненное сходство.
– Может быть, родственник? – пробормотал архивариус, лихорадочно перебегая глазами с ксерокса на книжный разворот и обратно в поисках пресловутых «двенадцати различий». – Брат, например…
– Увы, – покачал головой Александр. – Вот ксерокопия записи в крестильной книге Богоявленского Собора в Санкт-Петербурге. И, как ты уже, наверное, догадался, – от пятнадцатого января девятьсот второго года… Кстати, наш с тобой Сотников вовсе не из крестьян происходил, а как раз из дворян. Сын коллежского советника Сотникова и урожденной баронессы фон Ливке. И никаких других детей у них, увы, не было.
– Так получается…
– Совершенно верно, – подытожил майор. – «Ровесник века»…

3

Как же мерзко звучит звяканье ложечки о чашку в огромной пустой квартире…
Есть Владиславу совершенно не хотелось. Он вообще чувствовал себя в последние дни разбитым и больным, словно только что перенес мучительную болезнь или находился в преддверии таковой. Ничего не хотелось… Ни еды, ни общения… Даже с Ириной, которая звонила по сто раз на дню, волновалась, соболезновала, хотела приехать, но неизменно бросала трубку, обиженная сухим и безразличным тоном любимого человека.
А мысль вернуться к работе над заказанной книгой просто вызывала отвращение. Хотя никуда от нее, конечно, не денешься…
Почти не чувствуя вкуса, Сотников с омерзением проглотил тепловатый кофе и со стуком поставил чашку в раковину, в гору немытой посуды, накопившейся после…
«Нужно собраться с силами и перемыть всю эту груду, – пробежала вялая мыслишка. – Непорядок…»
Но не сейчас. Потом.
Владислав прошел по квартире, заглядывая в комнаты, ставшие после смерти старого хозяина какими-то чужими.
Нет, внешне ничего не изменилось. Так и кажется, что вот сейчас где-то далеко скрипнет отцовское кресло и раздастся недовольный голос: «Владислав, где ты шляешься?..»
Не скрипнет и не раздастся…
Мужчина остановился на пороге отцовской, «запретной», комнаты.
Конечно, он бывал здесь не раз и не два. Даже не тысячу раз – надо же было убирать за инвалидом, приводить помещение в порядок, – но чтобы вот так, на полных правах… Как ни крути, а теперь хозяин – он, Владислав Георгиевич Сотников, наследник.
До реального вступления в права наследования еще далеко, должно пройти какое-то время – Владислав в этом слабо разбирался. Да и какое наследство могло остаться от старика? Пара-другая тысяч на сберкнижке, которую давным-давно нужно заменить? Авторские права на книги, которые никто и никогда не соберется переиздать? Ах, да!.. Квартира… Ну что же, это достойное наследство.
Что же до мелочей, оставшихся от отца, то Сотников-младший уже сейчас стал их единственным и нераздельным владельцем. Когда-нибудь нужно будет тут все основательно перешерстить, ненужное спрятать в огромном чулане или выбросить… Когда-нибудь потом, когда на вещах перестанет ощущаться прикосновение отца, когда выветрится, испарится родной запах…
В замке верхнего ящика стола торчал ключ. Видимо, Георгий Владимирович в тот роковой день работал и, отвлеченный дверным звонком, по привычке сунул бумаги в стол. Вот и ручка лежит на кипе чистых листов желтоватой по краям старой бумаги.
Владислав подошел к столу, повертел в пальцах старинный «паркер», по семейному преданию подаренный отцу в незапамятные времена кем-то из высокопоставленных поклонников, ощущая благородную тяжесть отнюдь не китайской подделки. Почему-то Сотников-старший очень ценил именно эту ручку – вон как поистерся от долгого употребления лак. Обычно он легко расставался с подаренными ему сувенирами, и немалое число ручек, карандашей и прочего канцелярского барахла перекочевало в свое время в стол, пенал и портфель сына, но этот монстр… Он легко мог закатить скандал, если видел, что кто-нибудь хотя бы прикасался к любимому орудию производства.
Нестерпимо захотелось, как в детстве, хоть на миг представить себя отцом, творящим очередной роман.
Сотников оглянулся в поисках стула и, не найдя, вспомнил, что отец не нуждался в сиденьях, так как навеки был прикован к собственному, мобильному. Но усесться в его кресло… Пришлось сходить в гостиную за банкеткой.
Сиденье оказалось низковато, и Владислав на мгновение снова ощутил себя первоклашкой-недоростком, с трудом дотягивающимся до высокой столешницы. Вот сейчас сзади раздастся насмешливое: «Ну, прямо Лев Толстой…» Не раздастся.
Наследник со вздохом подровнял слегка сдвинутую пачку, положил на нее стило, погладил старинное пресс-папье в виде бронзового льва, грозно попирающего когтистой лапой шар на малахитовом основании. Очарование ушло бесследно.
Совершенно автоматически, Сотников потянул на себя ящик стола, и тот, солидно помедлив, поддался.
Да, отец хранил в этом ящике рукописи, над которыми работал, и теперь здесь лежал исписанный примерно на одну шестую убористым почерком лист, скрывающий под собой старую потертую папку с развязанными тесемками. Кажется, такие раньше назывались ледериновыми…
Без особенного интереса наследник пробежал глазами текст, спотыкаясь на неудобочитаемых образчиках нетвердого старческого почерка и не особенно вдумываясь в смысл. Что-то про Сталина. Похоже, отец действительно в свои последние дни взялся за мемуары. Хотя, все мемуары-то он как раз написал давным-давно…
Владислав достал из стола папку и открыл ее, чтобы вложить туда недописанную страницу, но так и замер, не замечая, что комкает в пальцах хрупкую от времени бумагу.
Вверху первого листа было написано чуть дрожащим почерком отца:
«Дорогой мой сын. Владик…»

* * *

«Дорогой мой сын. Владик.
Наверное, меня уже нет в живых, если ты читаешь эти строки. Благодарю Всевышнего за последнюю возможность пообщаться с тобой, пусть и в одностороннем порядке.
Прости меня за все то, что я заставил тебя вытерпеть в последние годы. Просто я был обижен на весь свет и в число обидчиков как-то незаметно попал и ты. Возможно, это было проявлением старческого маразма. Думаю, что ты меня все-таки простишь.
Прости меня и за то, что я считал тебя таким же потребителем и прожигателем жизни, как и все остальные, как все наше общество, внезапно и радикально изменившееся два десятка лет тому назад, будто его поразила какая-то чума, занесенная из-за океана. Я рад, что оказался не прав, хотя бы в отношении тебя.
Однако довольно лирики.
Ты ввязался в очень опасное дело, Владик. Я не хочу тебя отговаривать прямо сейчас, ты не поймешь, отвергнешь домыслы сумасшедшего старика… Прочти сначала то, что я тут написал. Если я не ошибся в тебе, моем сыне и наследнике, ты найдешь способ исправить то, что уже натворил.
Не требуй от меня высокого стиля и безупречной логики. Мой мозг уже давно не тот, да и память не та. Сейчас я вряд ли осилил бы коротенькую повестушку, не то что роман. Но на небольшую исповедь, думаю, сил мне хватит. Молю Бога лишь об одном: чтобы отпустил мне хотя бы десяток дней еще.
Парадокс: я провел в этом кресле тысячи дней, изнывая от безделья или бессильно злобствуя на весь свет, вместо того, чтобы посвятить себя делу. Исполнял, понимаешь, данный себе некогда глупый и бессмысленный обет… И вот теперь молю о жалком десятке…
Начну с того, что появился на свет Божий твой отец не в одна тысяча девятьсот шестом году, как написано во всех моих биографиях, как значится в моем паспорте и, вероятно, будет высечено на моем могильном камне, а ровно на пять лет раньше – семнадцатого декабря (или четвертого, по старому стилю) одна тысяча девятьсот первого года. Почему так – узнаешь немного позже. Помнишь, как ты в полемическом запале потешался над названием моей последней книги? Как видишь, я действительно ровесник двадцатого века. И даже, пусть и ненамного, его пережил…
Естественно, узнав, что я всю жизнь лгал тебе о дате моего рождения, ты усомнишься и в остальных фактах моей биографии. И будешь прав.
Сразу хочу тебя успокоить: ничего страшного ты не узнаешь. Почти ничего… Страшной моя правда была бы лет пятьдесят – шестьдесят назад, когда угодить на Колыму можно было и за меньшие „прегрешения“.
Никаким пролетарием я, Георгий Владимирович Сотников, конечно, никогда не был, и все мои утверждения о крестьянских корнях вымышлены от начала до конца. Помнишь, как ты в конце восьмидесятых, во времена пресловутой „перестройки“, сожалел о том, что все твои друзья и знакомые внезапно оказались потомками дворян, купцов, промышленников, на худой конец – казаков, а вот ты… Успокойся, в отличие от твоих скороспелых дружков-дворянчиков, высосавших родословную из пальца, ты как раз и являешься самым настоящим дворянином, без всяких передергиваний и подтасовок, хотя, конечно, не княжеских кровей и даже не столбовым. Мы с тобой происходим из дворянства служилого, и пожаловано оно твоему пращуру (кстати, казаку) за храбрость, проявленную на бранном поле. Так что гордись: ты стоишь на голову выше потомков еврейских торгашей, прикупивших себе баронский титул, или чинуш, высидевших себе орденок и, соответственно, титул за присутственным столом.
Моим отцом и, соответственно, твоим дедом был Владимир Сергеевич Сотников, дворянин Новгородской губернии, всю свою жизнь отдавший служению Отечеству на поприще железнодорожного инженера, или, как тогда выражались, путейца. Несомненные заслуги его перед Россией не пропали втуне, и скончался он в чине коллежского советника, кавалером многих орденов, российских и иностранных, в достатке и спокойствии, счастливо не дожив нескольких месяцев до Великой войны. Я имею в виду, конечно, войну Империалистическую, более известную тебе, как Первая мировая. Не знаю, знаком ли тебе „Табель о рангах“, но, думаю, будет более понятно, если я скажу, что коллежский советник гражданской службы соответствовал полковнику военной.
Матушка моя, а твоя бабушка, урожденная баронесса Лизелотта фон Ливке, в православии крещенная Елизаветой Федоровной, оставшись вдовой с тринадцатилетним недорослем на руках, недолго пребывала в горе и вскоре выскочила замуж за одного из своих соотечественников. Я имею в виду остзейских баронов, потомков крестоносцев, среди которых теряются корни твоих прибалтийских и немецких родственников. Такая торопливость не удивительна, если принять во внимание, что она была младше папеньки почти на двадцать лет, а я появился на свет в год ее девятнадцатилетия. Тем более стороны предстоящей войны давно уже были определены, и матушка сделала свой выбор, не дожидаясь первых ее залпов. Винить ее мне, тем более тебе, для которого события тех лет – седая история, не стоит.
Вскоре я получил от нее открытку из Дрездена, где расписывала она все прелести житья в обожаемом Фатерлянде и прозрачно намекала на то, что если я захочу… Естественно, я, будучи тогда ярым патриотом России, с гневом отверг подобные предложения. С началом войны наши сношения стали нерегулярными, короткие письма приходили с оказией, нередко теряясь в военной круговерти, а после февраля 1917 и вообще прекратились… Я так никогда и не узнал судьбу матушки и не знаю, где ее могила… В молодости, пока свежа еще была обида, все это казалось мне не столь важным, но вот теперь, на склоне лет, тогдашнюю свою черствость чту я едва ли не грехом.
Итак, в июле одна тысяча девятьсот четырнадцатого года я оказался на попечении дядюшки, младшего брата моего покойного отца…»

* * *

– И кто же подсказал вам, молодой человек, написать всю эту галиматью…
Жандармский полковник лениво перелистывал лежащую перед ним стопку листов, исписанную нервным юношеским почерком, не поднимая глаз на стоящего перед ним подростка.
– Никто, господин жандарм, – высоким срывающимся голосом ответил юноша, чувствуя сейчас себя революционером, народовольцем, едва ли не мифическим Прометеем, ждущим немедленной казни за неслыханную дерзость. – Я сам все это придумал!
– Допустим, допустим… Ну, о господине Ульянове, у вас фигурирующем под довольно известным в определенных кругах псевдонимом Ленин, вы могли как-нибудь узнать. Допускаю даже, что кто-нибудь вам поведал о господах Радомысльском и Бронштейне…
– Позвольте? – искренне удивился молодой человек. – О ком?
– О Зиновьеве и Троцком, – буркнул офицер. – Или вы будете утверждать, что подлинные имена героев этой… этого опуса вам неизвестны?
– Н-нет… А они разве существуют на самом деле?
– Прекратите паясничать, Сотников, – тихим невыразительным голосом промолвил жандарм, впервые поднимая на своего собеседника водянистые глаза, которые так и подмывало назвать «рыбьими». – Скажите еще, что вам незнакома фамилия Керенский.
– Керенский? Конечно, знакома. Я дал своему герою фамилию одного из своих одноклассников, Миши Керенского. Мне так показалось забавнее…
– Не мелите чушь! – повысил голос полковник, пристукнув по столу кулаком. – Я еще раз спрашиваю вас, Сотников: откуда вам известна подпольная кличка социалиста Джугашвили?
– Джу… Кого?
– Кобы.
– Скобы?
– Слушайте, Сотников. Вы провели в нашем гостеприимном заведении всего лишь одну ночь, и, видимо, эта ночевка не произвела на вас особенного впечатления. Что, если я сейчас позвоню в этот колокольчик и дежурный надзиратель отведет вас в одиночную камеру на нижнем уровне? Знаете, такую… не слишком просторную… два аршина на три.
– Позвольте…
– Не перебивать! И там благополучно забудет вас недельки на две-три… Возможно, на месяц. Нет, кормить вас, конечно, будут и парашу-с, прошу прощения за натурализм, выносить… Но общения у вас не будет никакого-с. Вообще. И бумаги с карандашом вам не дадут. Устраивает вас такая перспектива, молодой человек?
– Н-нет… Господин полковник!..
– Дмитрий Иринархович, – мягко перебил жандарм, внезапно вновь становясь домашним и сердечным. – Давайте лучше немного отступим от официоза. Да!.. Чего же вы стоите? Присаживайтесь, пожалуйста…
Полковник привстал и любезно пододвинул допрашиваемому табуретку.
– Не венский стул, конечно, но все-таки…
Жандарм позвонил в колокольчик, стоявший тут же, на зеленом сукне, покрывающем стол, и из-за двери, как чертик из табакерки, выскочил дородный надзиратель в темном мундире.
– Распорядись там, голубчик, насчет чайку, – бросил Дмитрий Иринархович. – С лимоном… Вам с лимончиком? – запоздало поинтересовался он у «собеседника».
– Д-да, конечно… – нервно облизнул пересохшие губы мальчик. – Буду благодарен…
– Два с лимончиком, Стеценко! – распорядился жандарм. – И сахару там не жалей! И рюмочку «шустовского» мне… Вы ведь не употребляете?
– Нет-нет!..
– Похвально. Итак, давайте вернемся, Георгий Владимирович, к вашей фантастической повести… Вы ведь не претендуете, конечно, на дар провидца?..

* * *

«…замечу, сынок, что практически никаких последствий для меня мой первый опыт на ниве литераторства не имел. Разговор наш с добрейшим Дмитрием Иринарховичем продолжался еще часа три-четыре, но профессионал политического сыска быстро уяснил для себя, что имеет дело не с каким-то злонамеренным деятелем, а с обычным перепуганным мальчишкой, накатавшим десяток страниц на тему, уже давным-давно витавшую в воздухе. Напомню, что на дворе был уже шестнадцатый год, и до известных тебе событий оставалось всего несколько месяцев.
Мрачные слухи, иногда выплескиваясь на страницы газет, вовсю бродили по Петрограду, и любой из горожан охотно поведал бы о „темных знамениях“ и „грядущем явлении антихриста“. Видимо, оставались у жандарма некоторые сомнения по части совпавших до мелочей имен и кличек, но тогда рациональный циник вроде него скорее поверил бы в нашествие марсиан, так живо описанное англичанином Уэллсом, чем убийство всесильного Распутина, отречение Государя Императора в феврале будущего года, торжество восставшего Хама в октябре и кровавую вакханалию гражданской войны… Слава богу, описать события далее середины 1918 года я тогда не успел. Даже до злодейского убиения царственной семьи не дошел, иначе вряд ли отделался бы так легко.
Полковник сдал меня с рук на руки милому дядюшке Михаилу Сергеевичу, доверительно посоветовав последнему хорошенько выпороть питомца, дабы отвратить от дурных мыслей и от литераторства заодно, направив в иное, более полезное русло. Увы, данному от всей души совету дядя не последовал. Хотя, может быть, и хорошо, что не последовал, а то озлобленный подросток понаписал бы такого…
Милый, милый Михаил Сергеевич. Весной восемнадцатого он, как и тысячи других, ни в чем не повинных русских людей, был расстрелян большевиками по приговору Революционного трибунала. Революция, как и любое чудовище, питается кровавыми жертвами. И чем невиннее жертва, тем она лакомей этому монстру…
Стоит ли упоминать о том, что незаконченная моя рукопись была конфискована и приобщена к делу, канув для меня в Лету, как тогда казалось, навсегда.
Кратковременное пребывание в „жандармских застенках“ ничуть не повлияло на мои тогдашние убеждения. Так же, как и большинство молодых людей того времени, я искренне считал отжившей и вредной для России монархическую систему и всем сердцем желал ей крушения. С трепетом душевным я воспринял революцию, наивно посчитав свое предсказание Февральских событий всего лишь совпадением. Несколько озадачивали меня всплывающие из небытия фигуры, являвшиеся, как я считал раньше, не чем иным, как плодом моей безудержной фантазии, но молодость, молодость… Как мало мы думаем в юности о грядущем…
Повторно с полковником Кавелиным мы встретились лишь через год, когда я, арестованный на улице в разгар июльского кризиса, сидел в переполненной камере петроградских „крестов“…

* * *

– А вы возмужали за тот год, что мы с вами не виделись, Георгий Владимирович…
Минувшие месяцы тоже не прошли для полковника даром. Он похудел, осунулся, добавилось седины в проборе, по-прежнему безукоризненном, под глазами набрякли темные мешочки. Каким-то потертым выглядел некогда щегольский мундир, куда-то пропал орден Святого Владимира с мечами, украшавший его в прошлый раз…
Да и твой отец уже не был тем дрожащим подростком, которым некогда предстал перед всесильным жандармом. Я стоял перед „душителем свободы“ гордо, развернув плечи и заложив ладонь за отворот студенческой тужурки, вольно расстегнутой на груди. Поступить в университет я тогда не успел, хотя и собирался, но не в гимназическую же форму рядиться „революционеру“, которым я себя считал?
– И что же, перешли от литераторства к реальной борьбе?
Уже не помню, что я тогда ответил „сатрапу“, но, без сомнения, это звучало как неслыханная дерзость. Я ожидал вспышки гнева, вызова надзирателей, избиения, даже пыток, но… Полковник лишь печально покачал головой и снова, как в прошлый раз, предложил мне сесть. Я, помнится, гордо отказался.
– Совершенно напрасно, господин Сотников. Разговор у нас с вами будет долгим…
Полковник поведал мне, что долго работал с моей рукописью, которая никак не шла у него из головы, сверял описанные в ней факты с реальными событиями, с надеждой утопающего искал неточности, фантазии… И с каждым днем все больше убеждался в том, что судьба столкнула его с небывалым пророком, никому не понятным образом предвидящим будущее, словно читая его по бумаге… Знать бы тогда, насколько близко к истине он стоял.
После убийства Распутина полковник вышел из-под действия гипноза, в который его погрузило прочитанное, и решительно взялся за дело, надеясь изменить ход описанных событий. Но ты ведь знаешь: „Что написано пером…“ Наверное, неведомый автор этой поговорки сталкивался с чем-то подобным в своей жизни… Увы, полковника Кавелина ждало горькое разочарование: никто не воспринял его предупреждения всерьез, к Императору его просто не допустили, начальство высмеяло, и ему пришлось в отчаянии, бессильно сжав кулаки, наблюдать сначала за крушением трехсотлетней династии Романовых, а затем и за комедией абсурда, в которую вылилась „бескровная революция“.
По его собственным словам, Дмитрий Иринархович дошел до того, что был в шаге от того, чтобы разрядить свой наган в висок, не дожидаясь, пока сбудутся ВСЕ описанные мной ужасы… Но тут судьба сыграла с ним шутку в своем непредсказуемом стиле: предыдущая бурная деятельность полковника, направленная на спасение монархии, была воспринята победителями, как своеобразная борьба против нее. Он не только не потерял места, но и несколько продвинулся по службе, заняв кресло своего непосредственного начальника, что, правда, не принесло ему душевного спокойствия.
Полковник признался мне, что были моменты, когда он собирался найти меня и попросту пристрелить, благо, что в те сумбурные времена никто и внимания не обратил бы на гибель какого-то мальчишки, однако, поразмыслив, раздумал.
Именно из-за сумбура событий, свидетелем которых становился, их явной нелогичности он постепенно пришел к мысли, что автор рукописи не предвидел  их, а, наоборот, придумал . Придумал так, как придумал бы почти любой мальчишка на его месте, не задумываясь над правдоподобием и причинно-следственными связями. Понимание этого оказалось таким шоком, что полковник несколько дней подряд был уверен в полном своем сумасшествии и существовании Сотникова, его рукописи и вообще всего происходящего вокруг лишь в своем больном воображении. Только общение с неким генералом, внезапно снизошедшим до него, пролило некий свет на события и заставило радикально сменить точку зрения…
– Откуда вы узнали, Георгий Владимирович, о существовании одного из лидеров большевиков Кобы-Сталина?
– Ниоткуда. Вы же знаете, господин полковник, что я всех их придумал! – нагло улыбнулся я в лицо жандарму. – Они овеществились из моих ночных фантазий. Такой ответ вас устраивает?
Такой ответ полковника не устроил.
Допросы продолжались несколько дней подряд и, в конце концов, завершились тем, что меня перевели из общей камеры в одиночную. Чему я был несказанно рад, потому что жизнь в переполненной „общаге“ даже в такой современной по тому времени тюрьме, как „Кресты“, была сущим адом. Никогда не верь, что нынешняя перенаселенность тюремных камер, о которой часто вещают с экрана телевизора, – изобретение последних десятилетий. Духота, теснота, вонь, клопы – вот малая толика моих впечатлений от тех „апартаментов“.
Кстати, моя одиночка одиночкой, собственно говоря, и не являлась. Это был довольно обширный „номер“, рассчитанный на четырех узников, сухой и уютный. Куда полковник Кавелин умудрился рассовать остальных ее обитателей, так и осталось для меня загадкой. Впоследствии я узнал, что власти вынуждены были отпускать некоторых уголовников побезобиднее, чтобы разместить политических, но таких, увы, было немного, так как первое, что сделала восставшая матросня в ходе июльских событий, это ворвалась в „Кресты“ и освободила своих сторонников, а попутно с ними – остальную шваль.
Ухаживали за мной едва ли не как за коронованной особой, регулярно поставляя обеды из расположенного неподалеку ресторана „Купец“ и прочистив ради моего удобства давным-давно засоренный ватерклозет… Унитаз, короче говоря.
Бумаги и прочих письменных принадлежностей тоже оказалось вдоволь, но писать я был как-то не расположен, лишь мстительно рисовал карикатуры на своих „мучителей“, отдавая предпочтение, разумеется, любезному Дмитрию Иринарховичу. Рисовать я всегда умел лучше, чем писать, и, боюсь, полковник пережил немало неприятных минут, анализируя образчики моего язвительного творчества. Хотя живопись мне тоже, в конце концов, наскучила…
Поэтому, когда в одно прекрасное утро, через пару месяцев после моего водворения в „одиночку“, я проснулся от холода, а потом не дождался завтрака, то, каюсь, посчитал, будто переполнил чашу терпения своих тюремщиков.
И снова я оказался не прав.
После нескольких дней голодовки в двери загромыхал ключ, и в помещение ввалились два заросших по самые глаза бородами солдата в папахах, матрос и верткий типчик с физиономией карточного шулера, но облаченный в поддевку мастерового, извозчицкий картуз и драгунские галифе при лаковых штиблетах.
– Вы свободны, дорогой товарищ! – возопил ряженый, бросаясь мне на грудь и обдавая при этом сложным букетом запахов, в котором превалировали сивуха и чеснок. – Народная революция снесет все узилища и тюремные замки!..
Вот так, в образе этого странного гибрида, благоухая самогоном и салом, явилась ко мне впервые советская власть…»

4

– Да-а-а… Интересно… – Геннадий отложил только что прочитанный лист. – Только что это меняет? Ну, родился старичок на пять лет раньше, чем записано в его официальной биографии. Что с того?
– Да ничего особенного. Просто то, что в двадцать втором ему был двадцать один год, а не шестнадцать.
– Разница небольшая.
– Это в наше время небольшая, а тогда – значительная. Люди в периоды потрясений взрослеют гораздо быстрее. И книгу писал уже не подросток, а вполне сложившийся человек. И жизненного опыта у него могло быть побольше, чем у нас с тобой.
– В его годы?
– Нет, в наши с тобой.
– Да ну! Шутишь?
– Отнюдь. Вспомни, что у него за плечами была гражданская война.
Иванов хлопнул себя руками по тощим ляжкам.
– Ну вот! Сейчас ты вытащишь на свет Божий еще одну бумажку, и там будет черным по белому написано, что Сотников-старший прошел всю войну в армии Котовского или в Первой конной Буденного…
– Не-а. Не достану. Тем более, что Первая конная создана совсем не в первые дни гражданской войны. Хотя не скрою, что справлялся в Центральном архиве Вооруженных Сил.
– И?
– И ничего.
– Совсем ничего?
– Абсолютно. Нет, конечно, однофамильцев множество, но ни один из них не подходит. То инициалы не совпадают, то год рождения…
– Но это ни о чем не говорит! Далеко не все материалы сохранились. Ты только прикинь, сколько разных пертурбаций произошло с гражданской.
– Конечно. Особенно если Сотников никогда и не служил в Красной Армии.
– Тогда… Да нет, ерунда какая-то…
– Почему ерунда? Не забывай, что мы выяснили про его происхождение.
– Но такая книга… Классик… Да его бы расстреляли! Если не сразу после войны, то в тридцатые – без сомнения!
– Во-первых, далеко не все белогвардейцы были уничтожены – многие впоследствии перешли на сторону своих, так сказать, классовых врагов, а во-вторых… Думаешь, зачем потребовалось «омолаживать» Георгия Владимировича на пять лет?
– Ну… Тогда бы уж не на пять, а больше…
– Ага. Ты помнишь, когда издан первый роман Сотникова?
– В тридцатом… Нет, в двадцать девятом… Кажется.
– Совершенно верно. Думаешь, на вид нет никакой разницы между двадцатитрехлетним и, скажем, девятнадцатилетним?
– А между двадцативосьмилетним и двадцатитрехлетним?
– Незначительная. Учти реалии того времени.
– Ну… Не знаю.
– Мы, кстати, можем это проверить.
– Каким образом.
– Подумай, архивист.
– Ерунда! У нас нет архивов Белого движения. Вернее, есть, но мизерные и фрагментарные.
– У нас нет…
– Ты что, намекаешь…
– Именно.
– Но…
– А интернет тебе на что?

* * *

«Орландо, Техас
Уважаемые Господа,
я, конечно, не совсем представляю себе, зачем Вам понадобились данные такого рода, но, учитывая сам факт подобного интереса, проявленный гражданами еще недавно Красной России к рыцарям Добровольческой Армии, павшим в борьбе за свободу своей Родины от Красной Чумы, отказать не мыслю возможным…»

– Во риторика! – Иванов поднял глаза от распечатки письма, полученного по «эмэйлу» только что, и весело оскалил лошадиные зубы. – «Красная Чума», «рыцари Добровольческой Армии» – ни больше ни меньше. И, между прочим, еще с «ятями» и твердыми знаками!
– Да ну!
– Сам посмотри! – Геннадий продемонстрировал образец старинной орфографии, прижав старомодную буковку ногтем. – Во! И тут тоже…
– Что: еще один «ровесник века»?
– Бог его знает… Нет, скорее всего. Но дедуня, похоже, еще тот. Наверняка сын кого-нибудь из первой волны эмиграции. А может, и самого его мальчишкой вывезли… Так… Девятьсот двадцатый… Восемьдесят пять – возраст самый тот.
– Года два-три добавь. Как его зовут?
– Так… А!.. Майкл Свиг… Свигни… О! Свиньин!
– Что-то фамилия у него того…
– Сам ты «того»! Нормальная дворянская фамилия. Кобылины были, почему бы Свиньиным не быть? Между прочим, Кобылины – дальние родственники Романовых. Ну тех, которые…
– Я в курсе. Читай дальше.
– Яволь! Так… «…не мыслю возможным…»
– Читал уже.
– Да? Ну да… «Архив, собранный „Американским Обществом Белой Армии“ далек от совершенства, но Ваш покорный слуга…» Гляди, как заворачивает!
– Читай давай.
– «Но Ваш покорный слуга провел тщательный поиск и обнаружил трех Георгиев Сотниковых».
– Ого!
– «Сотников Георгий Михайлович, родившийся 1886 года октября 18-го дня…»
– Пропускай.
– Второй тоже не наш – Георгий Владимирович, но еще старше – 1874-го. И кавалерии полковник к тому же. Сомневаюсь, чтобы наш Классик сумел такую карьеру сделать в восемнадцать лет.
– Тоже пропускай.
– А вот третий походит: Сотников Георгий Владимирович, год рождения не указан, но по званию подходит – поручик.
– Тоже крутовато для восемнадцатилетнего-то.
– Так ему на момент гибели уже двадцатый шел…
– Как гибели?
– А вот так: «Пал в марте 1920 года в бою под станицей Курбатовской».
Александр выдернул бумагу из лап архивариуса и неторопливо прочел сверху до низу, сосредоточенно шевеля губами.
– Да. Точно. Но ни о чем не говорит. Наш-то ведь тоже был ранен. Красные тогда наступали, свои Сотникова могли посчитать убитым, а его после боя подобрали и…
– И поставили к стенке.
– Ну, ты уж совсем-то людоедами красных не выставляй… Пацану девятнадцать было, могли и пожалеть. Опять же местные жители могли подобрать и спрятать. На Дону тогда сочувствовали белым.
– Он, не он – все равно нам это мало что дает…

5

«…Еще более это ощущение усилилось, когда я пришел домой, в квартиру дядюшки.
Пришел пешком, потому что извозчика в том революционном Петрограде было найти невозможно. Да и не было ни копейки у меня в карманах.
Дядюшкина семья встретила меня так, как встретили бы покойника, явись он внезапно с того света. Нет, мне были рады, но радость эта была сродни той, которая бывает, когда на пепелище дотла сгоревшего дома случайно обнаруживаешь дорогую сердцу вещицу…
А дом полыхал вовсю.
Я имею в виду не какой-то отдельный дом, хотя пожары в то лихое время не были редкостью. Пылала, разваливалась на куски вся устоявшаяся, привычная жизнь. И скажу тебе, Владик, что особенной радости от того, что сбываются все мои бредовые фантазии, некогда в юношеском порыве выплеснутые на бумагу, я не испытывал. Одно дело, когда с сердечным замиранием описываешь ужасы в стиле Эдгара По, сидя в уютном кресле, подле потрескивающего камина, зная, что ничего из этого на самом деле не будет и быть не может, и совсем другое – видеть мрачных монстров, вызванных твоим прихотливым воображением из глубин подсознания, воочию…
К глубочайшему моему сожалению, тогда я еще не понимал всего и считал происходящее чудовищным, нелепейшим совпадением…
В конце концов, жизнь в объятом тягостным страхом городе стала невыносимой, и, когда в один прекрасный день появился мой старый гимназический приятель Валерка Котуновский и прямо в лоб предложил немедленно бежать на Дон к Корнилову, я согласился мгновенно.
Не буду описывать тебе все перипетии нашего долгого путешествия, все ужасы и лишения… Все это ты не раз и не два читал в книгах других авторов. Скажу только, что оба мы вступили в Добровольческую Армию и труса не праздновали. Отбросив скромность, добавлю, что дослужился я до чина поручика и, возможно, пошел бы дальше, в конце концов, либо сложив где-нибудь голову, либо – разделив судьбу тысяч своих соратников и оказавшись на чужбине… Но судьба-злодейка рассудила по-своему, и в одной из лихих атак ранней весной двадцатого года подо мной разрывом снаряда убило лошадь, а самого тяжело контузило.
Слава богу, подобрали меня бесчувственного не красные, за которыми тогда осталась та деревенька, название которой я за давностью лет запамятовал (боюсь, что пользовали бы они меня исключительно свинцовыми пилюлями), а простая русская баба. И, что особенно важно, для которой цвет и форма кокарды, а также – есть на плечах погоны или их нет вообще, значило так же мало, как фазы Юпитера. Она кормила меня, лечила по мере сил и прятала на сеновале, пока проклятое селение многократно переходило из рук в руки. Дело в том, что кроме белых и красных действовала и иная сила – всякие „повстанческие армии“, сплошь состоявшие из бандюг и мародеров всех мастей. Причем все три силы увлеченно истребляли друг друга…
Оправился я лишь в середине лета. Фронт за время моей болезни откатился далеко к югу, и догонять своих стало бессмысленно. Тем более, поварившись два года в котле той страшной войны, я разуверился и в Белой Гвардии, поначалу казавшейся мне легионом новых витязей, призванных очистить многострадальную русскую землю от скверны. Насмотрелся я, понимаешь, на сожженные дотла деревни, и на десятки повешенных, и на зверства озверевших „освободителей“ над захваченными в плен противниками… Красных я обелять (прости за невольный каламбур) не хочу: там тоже хватало крови и зверств, но… Я просто-напросто устал. Мне ведь тогда было всего двадцать лет…
Поэтому, вместо того чтобы пробираться на юг, к своим, я, выправив в ближайшем городке липовые документы, подался в Москву. Спросишь, почему не в Петроград? Отвечу. В оскверненный большевиками родной город мне показываться не хотелось, да и единственных моих родных людей, как я узнал окольными путями, давным-давно не было в живых. К тому же там меня мог кто-нибудь узнать, а в те горячие деньки ставили к стенке и за меньшие проступки, чем служба в Белой Армии.
Честное слово, хотелось бы написать здесь, что я занялся каким-нибудь почтенным делом, например, поступил на завод, как сказано в моей парадной биографии, но исповедь есть исповедь…
Работы в голодной Москве не было, особенно для молодого человека, выглядевшего как пятнадцатилетний мальчишка, жить как-то было нужно, и я, как ни стыдно мне в этом признаваться, покатился все ниже и ниже… Я стал вором, Владик, обычным квартирным воришкой, домушником. Сперва лазил в пустующие квартиры через форточки, благо комплекция позволяла, затем приобрел навыки взломщика… Тогда, не скрою, мне даже нравилось это занятие: риск, адреналин в крови, вызов обществу, которое я презирал и ненавидел… Жаль только, что продолжалось все это недолго.
Где-то в конце двадцать первого года госпожа Фортуна отвернулась от меня, и, во время одной из облав, проводимой московским „чека“ на Сухаревке – тогдашней Рублевке воровского мира, я совершенно по-глупому спалился…»

* * *

– Покурить не найдется, гражданин начальник?
– Иди-иди, – конвоир несильно толкнул Сотникова прикладом винтовки в спину, – там тебе дадут покурить…
Положение, в котором оказался Георгий, как говорится, было «хуже архирейского». «Высшая мера социальной защиты» ему, конечно, не грозила: при аресте у парня изъяли бумаги, в которых он значился крестьянским сыном, да к тому же, от греха подальше, скостил себе пяток лет. Только теперь запоздало корил себя за то, что назвался он «фармазону», настрочившему ему «липу», своим подлинным именем…
Конвоир втолкнул его в накуренное помещение и отрапортовал, грохнув в рассохшиеся половицы прикладом «трехлинейки» с примкнутым штыком:
– Задержанный Сотников доставлен, гражданин следователь!
– Спасибо, Токарев. Можете идти.
– Но…
– Идите.
Красноармеец Токарев окинул подозрительным взглядом щуплую фигуру «преступника» и, слегка пожав плечами, козырнул.
– Проходите, Сотников, – любезно предложил следователь, лицо которого было неразличимо за мутными струями неподвижно висевшего в воздухе махорочного марева, когда они остались одни. – Присаживайтесь.
Что-то знакомое почудилось юноше в голосе хозяина кабинета.
– За что загребли, начальник? – развязно спросил он, разваливаясь на скрипучем стуле и лениво чвыркнув тугой струйкой слюны на пол: за месяцы, проведенные в воровской среде, не перенять манеры «московского дна» было невозможно, да и опасно. – Чистый я аки ангел небесный, вот те крест!..
– Ай-яй-яй! – укоризненно покачал головой одутловатый мужчина в горчичного цвета английском френче без знаков различия, сидевший напротив Георгия. – Как время меняет людей… А я ведь запомнил вас совершенно другим. Тоже гордым, дерзким, но другим…
– Чего?.. Не шей фуфло, начальник! Не встречались мы с тобой, – на всякий случай открестился Сотников, лихорадочно соображая, откуда ему знаком голос следователя.
Неужели довелось встретиться на полях гражданской? Тогда дело – швах… Или кто-то знакомый по «прежней жизни», по Петрограду?
– Какая же короткая у вас память, Георгий Владимирович, – усмехнулся следователь, снимая очки в металлической оправе. – Всего три года прошло…
– Дмитрий Иринархович?!!..
Разговор продолжился на частной квартире, куда бывший жандармский полковник отвез своего старого знакомца, освободив его из «кутузки» по всем правилам. Георгий воспринимал все действия будто во сне, не в силах поверить в происходящее. Вот уж кого он никак не ожидал увидеть здесь, так полковника Кавелина, особенно в его нынешней ипостаси.
– Знаете, господин полковник, – сообщил он своему спасителю, когда тот, скинув ненавистную глазу униформу и переодевшись в домашнее, пригласил к столу, ломившемуся от роскошных, по меркам того времени, яств, – меня бы ничуть не удивило, встреться мы с вами года полтора-два назад где-нибудь в штабе генерала Деникина. Но тут… В большевистской Совдепии…
– Во-первых, не господин, а во-вторых – уж точно не полковник, – усмехнулся Кавелин, разливая из хрустального запотевшего графина в крохотные рюмочки ледяную водку. – И вообще, постарайтесь-ка забыть все это и как можно крепче. Думается мне, что в ближайшие годы подобные слова прочно исчезнут из нашего с вами лексикона… Кстати, дорогой мой, можно ли вам употреблять столь крепкие напитки? Помнится, по бумагам, вам всего шестнадцать!
– Ничего-ничего, наливайте… – махнул рукой Сотников. – За два года войны, знаете ли, приходилось пить и не такое…
В приятной, ни к чему не обязывающей беседе протекло два часа.
Порой Сотникову, слегка захмелевшему от непривычно вкусной еды, не говоря уже о полузабытом качественном алкоголе, казалось, что на дворе не сумасшедший двадцать первый год, а старый добрый семнадцатый или вообще четырнадцатый. Стены домов и тумбы украшают не декреты и варварские плакаты, а милые глазу театральные афиши, а под окном шуршат шинами не чадящие «моторы», наполненные ощетинившимися штыками красноармейцами, а мирные пролетки и фаэтоны…
– А вас не удивляет, господин Сотников, – кашлянув, проговорил внезапно Кавелин, отставляя в сторону наполовину опустошенный графин, – что я вас разыскал в тюрьме? Это ведь было совсем непросто…

* * *

«…Встречу с этим человеком мне устроили примерно через неделю.
Каюсь, мне самому было интересно взглянуть на того монстра, который был рожден силой моего воображения и воплотился в плоти и крови, словно чудище Франкенштейна. Уверяю тебя: описывая его в четырнадцатом году, я понятия не имел, что он существует на белом свете! Так что те полтора-два часа, что мне пришлось провести в какой-то незнакомой квартире, куда меня привезли в закрытом авто с наглухо зашторенными окнами, я чувствовал себя не то невестой на выданье, не то нетерпеливым женихом…
И вот он вошел. Невысокий, едва ли выше меня, довольно субтильный, рыжеватый, с лицом некрасивым, изрытым оспинами… Да что я тебе его описываю – образ этого человека давно расписан в миллионах репродукций, и с верноподданнической любовью, и с мстительной ненавистью… Только не с равнодушием скрупулезного историка.
Не скрою, что я, хотя видение в точности соответствовало личности, описанной мной, был несколько разочарован. И чего примечательного я нашел в этом плюгавом усатом кавказце?
– Позвольте представить, Иосиф Виссарионович, – почтительно склонился сопровождающий одного из главарей ненавидимой мной большевистской партии (тогда, правда, весьма невысокого ранга) Дмитрий Иринархович. – Молодой литератор Георгий Сотников. Тот самый, о котором я вам рассказывал…
– Хм-м, – задумчиво хмыкнул фантом, не протягивая руки, хотя тогда ритуальное рукопожатие было общепринято в Совдепии. – Совсем мальчишка… Вы уверены, Дмитрий Иринархович?
В его голосе совсем не слышалось грузинского акцента, и это меня несколько удивило. Лишь какое-то время спустя я вспомнил, что Коба-Сталин у меня лишь упоминался, так ни разу не произнеся ни слова.
Беседы не получилось, поскольку Сталин явно не был расположен вступать со мной в какой бы то ни было разговор. Он лишь буравил меня своими светло-карими, почти желтыми, тигриными глазами, и от этого взгляда становилось не по себе… Честное слово, я был рад, когда этот малоприятный человек вдруг круто повернулся и, бесшумно ступая по паркету мягкими кавказскими сапогами, покинул комнату. Хотя радоваться тут, похоже, было нечему. Судьба отвергнутых в то время решалась очень и очень легко…
Напротив, Кавелин, при Сталине чувствовавший себя скованно, после его ухода развеселился, часто похлопывал меня по плечу, шутил не в тему и без темы и вообще производил впечатление человека то ли крепко выпившего, то ли оглушенного неожиданно свалившейся на него удачей. Так же в закрытом авто меня отвезли назад и предоставили на некоторое время самому себе.
Признаться, меня уже стали несколько раздражать подобные приключения, обставленные в духе романов Александра Дюма-пэра или недостаточно известного сейчас Понсона дю Терайля. Однако выбирать не приходилось, и я, наконец-то за несколько последних лет обретший более-менее привычную обстановку, с удовольствием наверстывал упущенное: вдосталь спал в чистой постели, питался если и не деликатесами, то вполне приличной, по сравнению с голодным рационом тех лет, пищей, а главное – читал, читал и читал, глотая книги одну за другой, благо, что в огромной квартире, вероятно отобранной у занимавшего когда-то высокий пост человека, имелась обширная библиотека с книгами на любой вкус. Какой у меня тогда был вкус? Да примерно такой же, как и у сегодняшнего двадцатилетнего юноши: приключения, авантюры, любовь…
Все равно выйти из своей роскошной тюрьмы я не мог, поскольку охраняло ее несколько неразговорчивых типов, предупредительных, но неумолимых. Практически любое мое желание исполнялось беспрекословно, но все поползновения покинуть сей гостеприимный дом пресекались в зародыше.
Судя по акценту, сторожили меня прибалтийцы, вероятно из печально известных „красных латышских стрелков“, и я отлично понимал, что любезные „слуги“ в любой момент, повинуясь чьему-то приказу, превратятся в безжалостных убийц. Слишком хорошо я знал эту братию, которой в годы гражданского братоубийства сторонились даже свои, красные. Лучших карателей и палачей не пожелал бы себе и приснопамятный Малюта Скуратов… Уж кто-кто, а я-то знал точно, что в Добровольческой Армии, когда такие монстры попадали в плен, разговор с ними был короток…
Но всему на свете приходит конец, и как-то среди сладкой послеобеденной дремоты (за книгами я частенько засиживался до рассвета, и молодой здоровый организм брал свое) меня разбудил Дмитрий Иринархович.
– О! Вас и не узнать! – Кавелин просто лучился добродушием. – Поправились, румянец во всю щеку… Не пора ли вам, батенька, заняться делом?
– Это смотря какое дело… – Большевиков мне сейчас упрекнуть было не в чем, но так запросто идти в услужение врагу, лишившему меня всего на свете, я не собирался.
– Хорошее дело, доброе, – заверил меня жандарм-оборотень. – Прямо по вашему призванию, литераторскому.
– Воспевать успехи пролетарской революции? – язвительно спросил я, отлично зная, что успехов особых нет и не предвидится, – наоборот, разруха, голод и запустение. – Думаете, у меня получится?
– Какие там успехи… – чуть погрустнев, махнул рукой искуситель. – Успехов нет… Сейчас нет. Я вам, дорогой мой, предлагаю помечтать. Вспомните, как замечательно вы описали Февральский и Октябрьский перевороты и особенно то, что произошло между ними.
– Еще один переворот?
– Почему же? Напишите о том, как жизнь налаживается, постарайтесь описать все без злобы, отстранившись от вчерашних обид…
– Хороши же обиды…
– В общем, напишите, как получится. Помнится, вы как-то обронили мне, что ту свою повесть создали за какие-то два-три дня, словно кто-то невидимый нашептывал вам на ухо. Ведь вы тогда ничего не преувеличили?
– Нет…
Желание ёрничать и брызгать ядом испарилось само собой. Я вспомнил далекое, уже подзабытое к тому моменту, „откровение“, когда внезапно, посреди приготовления домашнего задания, прямо в тетради по геометрии принялся строчить текст, о котором не думал еще минуту назад. Как безуспешно зазывала меня на ужин добрейшая моя, покойная тетушка Лидия Тихоновна, как болели от непривычного труда пальцы… Как перечитывал я написанное и дивился, откуда это такое могло прийти в мою детскую голову, забитую вовсе не классовой борьбой, а вполне мальчишескими насущными заботами. Вроде вожделенной серии марок Британской Гвианы, которую я надеялся выменять у жмота Керенского, или безнадежной любви к признанной красавице Сонечке Калистратовой…
Видимо, я несколько переменился в лице, поскольку Дмитрий Иринархович, полуоткрыв рот, с каким-то благоговейным чувством взирал на меня, словно я только что прошел по воде „аки посуху“ или превратил воду в вино. Уж он-то знал, насколько точно воплотилось в жизнь то „прозрение“ и как невозможно было изменить что-то в проложенной им колее.
– Я… Я не знаю… – вышел я из ступора и беспомощно взглянул на бывшего жандарма. – Получится ли у меня? Я ведь даже газет не читаю…
– Это и к лучшему! Газеты тут только помешают. Пишите, что взбредет в голову. И не ограничивайте себя временными рамками. Загляните в будущее настолько, насколько это будет возможно.
– На год?
– Да.
– На пять?
– Превосходно!
– На десять лет?
– А хоть бы и на пятьдесят! Вот, держите…
Он порылся в кармане и выложил передо мной на стол новинку по тем временам – „вечное перо“.
– Это чтобы не отвлекаться, обмакивая перо в чернильницу. Да и клякс поменьше будет, а то знаю я вашего брата-гимназиста! – пошутил он, грозя мне пальцем.
Я осторожно взял в руки авторучку, которую до того приходилось видеть лишь несколько раз, да и то издали, ощутил благородную тяжесть и прочел надпись на золотом ободке: „PARKER – Fountain Pen“…»
Владислав оторвался от чтения и снова, с еще большим уважением взял в руки отцовский «Паркер». Все точно – едва различимые на потертом золотом ободке буквы: «PARKER – Fountain Pen»…
«Неужели этой ручке… Так, двадцать первый… Не менее восьмидесяти пяти лет? Не может быть! А впрочем…»
Он отложил ручку и вновь вернулся к отцовской исповеди…

* * *

– Ну что же, Георгий Владимирович…
Кавелин подровнял стопку листов, пролистнул ее будто пачку довоенных сторублевых ассигнаций-«катенек» (Сотников видел подобную процедуру лишь раз в жизни, при описи отбитого у красных имущества не то в Харькове, не то в Екатеринодаре) и, убрав в папку, аккуратно завязал тесемки.
– Не мне судить, но, по-моему, вы более чем достойно справились с возложенным на вас поручением.
– И что теперь? – Осунувшийся от многодневной и многонощной работы молодой литератор, не поднимая глаз, изучал узор на покрывающей стол скатерти. – К стенке?
– Почему же так мрачно? Просто погостите у нас еще немного, отдохнете… Вы ведь писали, не отрываясь, целый месяц!
– Тридцать четыре дня.
– Вот видите. Целых тридцать четыре дня. Да вам просто необходим отдых! Сегодня же я распоряжусь, чтобы вас перевели за город. Есть, знаете ли, под Москвой одно прелестнейшее имение… Бывшее владение графа… Простите, запамятовал имя. Но это и не важно… Недалеко, верстах в тридцати. Конечно, и оно не избежало вандализма, но, уверяю вас, все уже восстановлено и приведено в почти первозданный вид. Будете гулять по парку, удить рыбу… Вы ведь любите удить рыбу?
– Никогда не пробовал.
– Ничего, научитесь. Товарищ Алкснис заядлый рыболов, и он с удовольствием научит вас всем премудростям рыбной ловли. Презанимательнейшее занятие, уверяю вас!
«Значит, латышские стрелки тоже поедут со мной… – подумал Георгий. – Пятьдесят на пятьдесят: и шлепнуть могут, и действительно отвезти куда-нибудь подальше от Москвы. Ничего. Бог не выдаст – свинья не съест… Погуляю там немного и попробую сделать ноги…»
– И сколько я там буду… отдыхать?
– Ну, куда вы торопитесь? Разве вам плохо под нашей опекой?
– Угу… Как птице в клетке.
– В золотой клетке, – назидательно поднял вверх палец бывший жандарм. – Не печальтесь. Если не ошибаюсь, события в вашей книге начинаются буквально через пару недель. Вот через пару недель все и решится. Лично я уверен, что все, о чем вы написали, – сбудется точно и в срок.
«А если не сбудется? – тоскливо подумал Сотников. – Или не точно? Или не в срок?..»
– Короче говоря, – словно подслушав его мысли, добавил Дмитрий Иринархович, виновато отводя глаза, – нам с вами остается лишь молиться за то, чтобы все сбылось именно так, как вы написали. Да-да, именно нам с вами, потому что теперь мы связаны одной ниточкой…

* * *

«На следующий день меня отвезли в имение, конфискованное у помещика Н-ского. Пишу так потому что, во-первых, его фамилия тебе все равно ничего не скажет, а во-вторых, я уже сам не слишком твердо помню все обстоятельства.
Первые дни пребывания в новой „тюрьме“ с чуть более вольным режимом для меня слились в один. Бесконечный тоскливый пасмурный день…
Кавелин не соврал: Алкснис действительно оказался заядлым удильщиком и охотно посвятил меня в тонкости сей утонченной забавы. К сожалению, погода и весеннее время не способствовали клеву и мы с „тюремщиком“ часами просиживали на берегу пруда без малейшей поклевки. Буду справедлив: нелюдимый латыш действительно привил мне страсть к рыбной ловле на всю жизнь, и даже сейчас, когда пишу эти строки, представляю себе пестрое гусиное перышко, впаянное в зеркальную гладь пруда…
Рыболовную идиллию постоянно нарушали обнаглевшие и расплодившиеся за военное лихолетье утки, то и дело с шумом садящиеся на пруд, и надзиратель горько сожалел, что охотничий арсенал помещика мародеры успели растащить еще до того, как усадьбу взяла под свою опеку всесильная ЧК. Не охотиться же на уток с маузером!
Устав слушать сетования охотника, я, как позже оказалось, по наущению свыше, подал мысль:
– А что, если попробовать поискать подходящее оружие в близлежащей деревеньке? Уверен, что все графские ружья именно там.
Знал бы ты, Владик, каких трудов мне стоило отговорить Конрада Яновича, как звали фанатика обеих охот (возможно, он увлекался и третьей охотой – грибной, но выяснить это по весеннему времени было невозможно), тут же устроить у бедных поселян тотальный обыск. Увы, в то страшное время за ним, как говорится, не заржавело бы – чекистский мандат с неразборчивой чернильной печатью, да еще подкрепленный маузером или наганом, делал любого проходимца полубогом…
Как бы то ни было, а в деревню Расческино направился не весь „гарнизон“ имения, вооруженный до зубов, а лишь мы вдвоем, да еще уповая не на мандаты и Алкснисовский маузер, а на пару фунтов сахара, бутыль керосина и отрез ситца – по тем временам целое состояние. Даже за меньшее тогда легко можно было выменять не только пару двустволок, а весь графский арсенал. Если только его не успели перевести на обрезы – излюбленное оружие кулаков.
К сожалению, уже на месте выяснилось, что мои умозаключения страдали изъяном: в памятном грабеже участвовали вовсе не одни расческинцы, а жители как минимум пяти деревенек, имевших к помещику счеты, уходящие своими корнями в глубокую древность. За поротых на барской конюшне предков нынешних крестьян сполна ответила опустевшая усадьба… Видимо, Нахабинцы или Соловьевцы оказались расторопнее, потому что в обмен на наши „сокровища“ нам предлагалось все, что душе угодно, от бронзовых подсвечников и серебряных вилок с вычурными графскими вензелями до каких-то картин в золоченых багетовых рамах, почтенный возраст которых еще более углублялся от наростов плесени и навоза (похоже, что ими, за ненадобностью в хозяйстве, отгораживали стойла). Но искомого не было, хоть убей.
Обследовать в поисках дробовиков всю волость совсем не входило в наши с Конрадом Яновичем планы, и, без толку обойдя почти всю деревню, мы изрядно приуныли.
Удача, как водится, улыбнулась нам в предпоследнем доме.
– Ружжо? – прошамкал, приложив корявую ладонь к уху, поросшему седой шерстью, дедок, скорее похожий на Врубелевского „Пана“, чем на человека. – Нет, у меня ружжа нету… А вот у соседа маво, кулака Ферапонта, кажись было…
Ружья, а их оказалось как раз два, были великолепны.
Я, конечно, слабо в то время разбирался в охотничьем оружии, и меня привлекла лишь искусная серебряная насечка и общее изящество линий, но Алкснис был сражен наповал. Хотя мы и договаривались с ним заранее, что ничем не проявим интереса к гипотетическим покупкам, дабы, насколько это возможно, сбить цену, латыш, взяв в руки изделие золингенских мастеров, забыл обо всем. Ну и, естественно, заметив, как запылали огнем бесцветные прибалтийские глаза, хозяин, кряжистый бородач лет пятидесяти, смахивающий больше на цыгана, чем на исконного обитателя средней полосы, взвинтил цену до заоблачных высот. Не в деньгах, конечно, – кому тогда нужны были бумажные деньги, разные там „совзнаки“ и „керенки“? В натуральном продукте. А именно, в великолепных хромовых сапогах, красовавшихся на ногах латышского стрелка. Да и мои, хоть и рангом пониже, ему тоже очень приглянулись.
Торг продолжался до самой темноты. Десятки раз разъяренный чухонец (откуда только столько страсти взялось в его рыбьей душе?) хватался за деревянную кобуру, висевшую на боку, что, впрочем, не очень пугало куркуля, давно уже подтянувшего поближе увесистый топор-колун. Десятки раз крестьянин принимался заботливо пеленать свои ворованные сокровища в тряпье, приговаривая, что лучше собственноручно утопит их в реке, чем отдаст встречному-поперечному за бесценок. Ситуация складывалась патовая: тащиться в усадьбу босиком ни Конраду Яновичу, ни мне не улыбалось. А сапоги в то время были настоящей ценностью, и новых нам никто бы не „выписал“.
И неизвестно, чем бы весь этот натуральный обмен завершился, если бы дверь в горницу, где сошлись в непримиримой схватке прогрессивный интернационал и темное зажиточное крестьянство, не скрипнула…
– Дядя Ферапонт, – промолвило прелестное создание лет двадцати на вид, облаченное в видавший лучшие годы салопчик и по-старушечьи, до бровей, повязанное платком. – Я скотину загнала уже…
Мне стоило лишь взглянуть в бездонные серые глаза, чтобы понять, что я пропал навеки…»

* * *

Странное дело: погода не изменилась ни на йоту, по-прежнему над куполом домовой графской церкви громоздилась тяжелая хмарь серых непроницаемых облаков, но Георгию, окрыленному внезапно свалившейся ему на голову любовью, казалось, что над усадьбой враз засияло июльское солнышко.
Не отпуская от себя ни на шаг, он целыми днями бродил с Варей, как звали девушку, по бескрайнему помещичьему парку. Взахлеб рассказывал всякую чепуху, читал наизусть стихи, демонстрировал на вымахавшем по плечо без присмотра садовника прошлогоднем бурьяне навыки сабельного боя (используя вместо шашки сорванную с клена ветку)… Словом, вел себя, как любой влюбленный мальчишка в его годы.
И что с того, что мальчишкой он давно уже не был? Да, он прошел через грязь и кровь страшной войны, убил больше людей, чем имел в детстве и юности друзей, познал продажную плоть… Просто чудо, что его душа за эти годы не успела обрасти коростой настолько, чтобы не открыться первому светлому чувству. Он полюбил. Полюбил первый раз в жизни.
Как выяснилось, Варя была племянницей цыганистого куркуля, дочерью его родного брата, бросившего деревню еще в конце прошлого века, чтобы вкусить городских прелестей. Ну и вкусил их полной мерой, помыкался по белу свету и, наконец, осел перед самой русско-японской войной в двух шагах от малой Родины, в Москве, поэтому его дочь Варя и ее младшие сестры стали уже полноценными москвичками.
Мало-помалу рукастый мужик втянулся в городскую жизнь, устроился на завод, стал хорошим слесарем, получал неплохие деньги, снял и обставил квартиру, отдал дочек в гимназию… Все бы ничего, если бы не война.
А дальше все по сценарию, растиражированному в миллионах копий: сиротство, лишения гражданской войны, «спасший» племянницу зажиточный родственничек… Словом, Варя батрачила на дядю уже третий год, и конца-краю этой кабале не предвиделось. Она и отлучаться к внезапно возникшему ухажеру могла лишь в короткие перерывы между работой… Но молодой «коммунар» стал настоящим лучом света в ее беспросветной жизни…

* * *

«Дмитрий Иринархович появился как раз в тот момент, когда я, исчерпав поэтические закрома, любезно одолженные мне поэтами прошлого, корпел над собственным сочинением, где упоминались „рассветы“, „туманы“, „любовь“ и прочие вечные темы. Сейчас даже не знаю, каким образом мне удалось зарифмовать сей бред, но, помнится, тогда дело продвигалось успешно, с заявкой на поэму.
Я грыз кончик дареного „Паркера“, пытаясь соединить воедино несоединимое, когда бывший жандарм, возникнув как чертик из табакерки, схватил один из щедро разбросанных по столу листков и вчитался.
– Новый роман?.. Ба-а-а! Да это стихи! Побойтесь Бога, Георгий Владимирович! К чему вам поэзия? Мало вам лавров властителя судеб, так вы еще и властителем умов решили стать? И кто та самая „Незнакомка“? Не прелестная ли коровница из Расческино?..
– А уж это не ваше дело, – буркнул я, насупившись: понятное дело, предатель-латыш успел доложить начальству о моих сердечных хворях.
– Как не мое? – притворно изумился Кавелин. – Разве вы не помните про иголку с ниткой?
– Вы только за этим и приехали? Чтобы про нитку напомнить?
– Естественно!.. Шучу, шучу, – поспешил успокоить меня мой главный тюремщик. – Я привез вам радостную новость, – он сделал эффектную паузу. – Вы свободны!
Наверное, он ожидал, что я вскочу на ноги, подброшу в воздух свою писанину, пройдусь по комнате колесом. Я же сидел уткнувшись в стол и молчал. Появись он хотя бы на неделю раньше, реакция была примерно такой, как описано выше, но теперь в моей жизни появилась Варя…
– Не понял… – посерьезнел Дмитрий Иринархович. – Где восторг? А-а!.. Всему причина расческинская нимфа!..
Я продолжал молчать.
– Ну, раз так, – бывший жандарм махнул рукой, – то и ее с собой забирайте!
– А можно?
Наверняка все было видно по моему лицу, потому что полковник расхохотался от души:
– Можно, можно… Теперь многое можно. Особенно вам…»

* * *

Горячие двадцатые пролетели над молодой четой Сотниковых, почти не затронув их своим огненным крылом.
Военный коммунизм уступил очередь НЭПу, вождь Мировой Революции неприлично тихо, вопреки канонам жанра, отдал Богу душу в Горках, понемногу набрал силу и стал новым Богом другой…
А в квартире на Моховой, пусть и не самой роскошной, но оснащенной всем необходимым и, главное, отдельной, не коммунальной, как будто продолжалась прежняя, «мирная» жизнь. Варвара оказалась любящей женой, прекрасной хозяйкой, Георгий же хорошо обеспечивал небольшую семью, работая в редакции крупной газеты по протекции сделавшего стремительную карьеру Кавелина. Единственное, чего не хватало в уютном гнездышке, так это детей… И кто в этом был виноват – женщина, все девичество надрывавшаяся на тяжелой крестьянской работе, или повзрослевший далеко не в тепличных условиях мужчина – оставалось сокрыто за семью печатями. Но им хватало и друг друга…
– Не пора ли вам, Георгий Владимирович, тоже начать расти? – поинтересовался как-то Кавелин, забегавший к Сотниковым запросто, на правах друга семьи. – Статьи, фельетоны… Это, конечно, замечательно, но мелковато, не правда ли? По-моему, пора уже взяться за нечто большее.
Дело происходило за широким столом в канун десятой годовщины одинаково ненавидимого всеми троими Октябрьского переворота, только Варя ненадолго отлучилась.
– Рассказ? Повесть?
– Берите выше.
– Роман? – Сотников хмыкнул и нацедил в рюмки домашнюю настойку на расческинской рябине. – А не боитесь, что я чего-нибудь не то насочиняю?
– Нет, – покачал головой Дмитрий Иринархович. – Я внимательно слежу за вашими публикациями и ничего провидческого в них не наблюдаю. Скорее всего, один раз написанное изменить уже нельзя. «Что написано пером…»
– А вы, признайтесь, опасались? – улыбнулся Георгий.
– Не без этого… И не только я. Думаете, чья это была идея пристроить вас в газету?
– Даже так… Ну, теперь-то ваши опасения развеялись?
– В общих чертах – да.
Сотников помолчал.
– Раз уж зашел такой разговор… Почему меня вообще не шлепнули сразу после того, как роман был закончен?
– Почему… Сложный вопрос. А вдруг бы после вашей смерти все провидческие чары развеялись, словно дым? Это ведь все настолько зыбко – сплошная мистика. Мы не могли рисковать настолько…
– «Мы»?
– Да, «мы». Но вам об этом задумываться не стоит. Помните старинную мудрость?
– Меньше знаешь – крепче спишь?
– Меньше знаешь – дольше живешь.
– А как же чары?
– Сейчас положение иное, чем в двадцать первом году.
– Отрадно слышать… – Георгий налил по новой.
– Итак, не пора ли вам браться за большую вещь?
– Почему бы и нет… Я изрядно за эти годы поколесил по стране, материала вдоволь… Честно говоря, я даже название уже подобрал. «Великое начало». Как вам?
– Пафосно немного…
– Ничуть не хуже «Восхождения». Я вот, к примеру…
– Да какая мне разница! – равнодушно отмахнулся бывший жандарм. – Я не Белинский и в литературе, извините, ни черта не смыслю. Я вот слышал, один деятель от литературы назвал свое творение «Цемент». Каково, а? Так что назовите, как хотите. В любом случае роман будет издан, и вы прогремите на всю страну.
– Что вы хотите этим сказать?..
Назревающую ссору прервала Варя, с подносом в руках выплывшая из кухни.
– Мужчины! Вы, никак, ссоритесь?
– Да что вы, Варвара Никандровна! – осклабился Кавелин. – Просто Георгий Владимирович делится со мной своими творческими планами…

* * *

«И я написал „Великое начало“. А за ним „Напряжение“, а потом дальше, и дальше…
Честно говоря, я втянулся. Получалось у меня, кажется, неплохо, книги в издательствах брали „на ура“, восторженные читатели чуть ли не носили меня на руках… Вместе с известностью пришел настоящий достаток, мы переехали в новую квартиру, вот в эту самую, постоянно был полон дом гостей…
Кого только не перебывало у нас: и Буденный, и Рыков, и Мейерхольд… Ворошилов вообще забегал, как к старому приятелю, вытаскивал на охоту, на какие-то посиделки… Мне даже удивительно было, как я мог когда-то про себя скрипеть зубами, наблюдая на расстоянии протянутой руки ненавидимые когда-то физиономии и не хватать со стола нож… Бывало, присылал за мной автомобиль Сам…
Как он изменился за прошедшие годы, этот повелитель одной шестой суши, собравший в своих руках столько власти, что не снилось и Александру Великому вкупе с Юлием Цезарем и прочими властителями древности.
Нет, не внешне. Внешне он постарел ровно на столько, сколько и должно быть. Приобрел те старческие изменения, что и другие люди в его возрасте. Ха, старческие… Ему тогда не было и шестидесяти, а мне сейчас… Но не о том речь.
Изменилась его повадка, и это отмечали все, кто знал его раньше, до октябрьского переворота и немного после. Но я-то был молод и зелен, чуть-чуть перевалил за тридцать и, как и все молодые люди, ничего ни с чем не связывал и не анализировал. Просто пил жизнь полной чашей, купался в славе… Даже странно становилось подчас, когда вспоминалось, как яростно я ненавидел „красных“ и их безбожную власть, как жизнь готов был положить, лишь бы она была сокрушена и растоптана во прах. Говорят, что старость охотнее идет на компромисс. Не верно. Молодость точно так же склонна к конформизму. Было бы с чего… И первый орден с ненавистной символикой, полученный в свое время, не жег мне грудь, и не посещали ночами призраки невинно замученных моими нынешними благодетелями…
Мелькнуло что-то, когда сгинул в безвестности Соловков, как ты знаешь превращенных большевиками в концлагерь, дядя Вари, попавший под метлу всеобщего раскулачивания. Я, помнится, уступив слезным просьбам любимой, давно простившей родственнику рабский труд и побои, пытался барахтаться, ходил по кабинетам, „подключал“, как это сейчас называется, нужных людей… Все бесполезно. Машину, запущенную один раз, но не имеющую тормозов, можно лишь сломать, но не остановить.
Да слезы моей ненаглядной вскоре и высохли. Сразу после того, как мне, молодому писателю, выделили дачу, где можно было жить хоть год напролет.
Но серьезно задумался я о чересчур детальных совпадениях жизни и моей, полузабытой тогда, юношеской поделки, лишь в тридцать пятом, после убийства Кирова. Вернее, чуть позже, когда начали исчезать знакомые, подчас близкие мне люди…»

* * *

Владислав читал много часов подряд и не сразу понял, что рукопись закончилась. Совершенно автоматически он пролистнул пачку бумаги, но там были лишь чистые листы. Отец не успел…
За окном царила ночь. Сотников-младший (да что там младший – уже единственный) поднялся из-за стола, беспомощно оглянулся на пустое отцовское кресло и вышел в кухню. В таких случаях все книжные и кинематографические герои, чтобы унять нервы, курили. Нельзя сказать, что Влад так уж страдал этим пороком, но иногда баловался. Раз пять-шесть в год – наследие студенческой «фронды», юношеского вызова обществу. Пачка древней «Явы» хранилась среди банок с крупами на самом верхнем ряду полок допотопной югославской кухни – в месте, заведомо недоступном покойному отцу.
Мужчина не слишком умело прикурил и по привычке, чтобы не пустить отраву в комнаты, приоткрыл окно. Едкий дым проник в легкие, вызвав мучительное перханье, но уже через несколько минут никотиновый яд всосался в кровь, заставив голову приятно закружиться… Опытный курильщик даже не замечает этого ощущения, но Сотников ценил «порок» именно за это.
Головокружение быстро схлынуло, попутно заставив улечься взбаламученные мысли. Только что клубившееся непонятным комом сознание превратилось в некую ажурную, сверкающую четкими гранями конструкцию.
Итак, из только что прочитанного следовало два взаимоисключающих вывода.
Первый: отца на склоне лет обуял «наполеоновский комплекс». Нет, даже не наполеоновский. Назовем его комплексом Создателя, Демиурга. Что же, в настолько преклонные годы это вполне объяснимо… Даже если не принимать во внимание отцовские слова о «ровеснике века», он вплотную приблизился к вековому юбилею, а это, согласитесь, не шутки. С ума он не сошел, но любая, даже самая совершенная машина со временем начинает давать сбои. Тем более, далеко не совершенный человеческий мозг. Так что неоконченную рукопись можно спокойно отправить на антресоли и забыть о ней.
Но ведь имеет место и второй вывод, сумасшедший сам по себе.
Что, если отец поведал самую настоящую правду? Отбросить все сакраментальные доводы вроде «этого не может быть, потому что не может быть никогда» и представить…
Тогда многое встает на свои места и становится объяснимым. И стремительный взлет отцовской карьеры, небывалый даже для сумасшедших двадцатых годов прошлого века, и странноватые обмолвки в официальных отцовских мемуарах, и то, что он уцелел в мясорубке репрессий, хотя, судя по книгам, совсем не раболепствовал перед «хозяином» и его холуями… Да и само то, что пребывал у того в фаворе до самой его смерти, а потом, «по наследству», у всех наследников вплоть до «меченого» само по себе беспрецедентно.
«Вот и неожиданное меценатство моих новых знакомых получает свое объяснение… – подумал Владислав, снова затягиваясь. – Плевать они хотели на художественные достоинства моего опуса. Неужели я своей рукой погубил родную страну? Нет, не может быть…»
Но эта странная приемная комиссия, небывалый аванс… Никакой «тенью великого отца» такое не объяснить. Равно как и настойчивость, опеку «меценатов», да и непонятный интерес неизвестных личностей, одно появление которых убило отца.
– Так, спокойно, – вслух сказал Сотников. – Все это бред. Игры утомленного сознания.
Ладно. Спишем все на глюки перегруженного переживаниями мозга. Тогда что? Спокойно дописать книгу, сдать заказчикам и получить причитающийся гонорар? А вдруг под окончательным гонораром подразумевается пуля в голову? Запросто. Например, для того, чтобы автор не смог переписать свое произведение. Не пошел на попятную, так сказать. Ведь отец-то, как следует из его исповеди, пошел. И не раз. Вдруг все это известно «Иосифу Виссарионовичу»?..
Владислав засиделся у стола до полудня, бесцельно помешивая давно и безнадежно остывший кофе. Лишь после того, как во дворе рявкнула чья-то автомобильная сигнализация, он вздрогнул, с недоумением уставился на зажатую в руке ложечку и вспомнил, что в доме закончился сахар, а купить его он так и не собрался.
«Заодно и проветрюсь, – думал он, шаря по кухне в поисках сумки или хотя бы пакета. – А то совсем закис здесь в четырех стенах…»
На площадке второго этажа он остановился и долго не мог понять, что же привлекло его внимание. И вдруг понял: десятки раз он проходил мимо почтового ящика с номером своей квартиры и даже не останавливался, поскольку в круглых дырочках на крашенной темно-серой «шаровой» краской жестяной дверце виднелась лишь темнота – давным-давно никто не присылал Сотниковым писем, газеты и журналы по нынешним временам выписывать было дорого, а счета за телефон милая соседская старушка заносила в квартиру.
Но теперь в ящике явно что-то лежало: все четыре отверстия, через которые дворовая шпана обожает поджигать скопившуюся у нерадивых жильцов корреспонденцию, демонстрировали нечто белое…
Владислав попытался поддеть это «белое» пальцем, но тот едва не застрял навеки в узкой дырке. Подумать только! А ведь когда-то давно тонкие мальчишеские пальцы проходили здесь без малейшего сопротивления.
«Нужно сбегать за ключом… А где он вообще – этот ключ? И существует ли еще на белом свете?»
Сотников-младший смутно припомнил, что в последний раз пользовался этим необходимым предметом года три назад, когда, в преддверии выборов куда-то, ящики набивали доверху наглядной агитацией соперничающие партии (или претенденты на высокий пост?). А вот лежит ли он сейчас на том месте, где был некогда оставлен?..
Ему повезло: ключ висел на том самом гвоздике, вбитом рядом с зеркалом в прихожей, куда он по привычке повесил его бог знает сколько времени назад. И годами, несколько раз в день пробегал мимо, даже «не повернув головы кочан», как писал другой Классик, не отец.
Загадочным содержимым ящика оказался конверт большого формата и самого что ни на есть казенного вида.
– Черт знает что, архив какой-то… – пробормотал Владислав, вертя так и эдак письмо.
Все штампы и печати были на месте, а значит, письмо пришло, как положено, по почте, а не было брошено прямо в ящик. Но при чем здесь архив?
Из вскрытого пакета на кухонный стол выпали три сложенных вдвое листа: две бледные ксерокопии страниц какой-то рукописи и листок, едва на четверть покрытый распечатанным на принтере текстом.
«Уважаемый Владислав Георгиевич, – значилось в письме. – Мы от всей души соболезнуем вам в постигшем вас горе…»

* * *

«Неужели, это правда?..»
Сотников так и этак крутил в руках две странички из отцовской рукописи. В том, что это именно его рукопись, не было и тени сомнения – тот же подчерк, разве что более тверды линии, а буквы – округлы и ученически ровны. И текст…
«Это же ТА САМАЯ рукопись! – твердил про себя Владислав, вчитываясь в два отрывка из романа, о существовании которого он узнал только что, из отцовского „завещания“. – Значит, версию со стариковским бредом и наполеоновским комплексом можно отбросить? Что остается?»
А оставалось именно то, о чем он боялся и думать: передался ему отцовский дар или нет, но он – горе-писателишка – описал в своей «заказной» книге гибель России. И если хоть толика из отцовских откровений – правда, то ему – наследнику Демиурга – нет места рядом даже с гнуснейшими предателями: для него в центре ада будет создан отдельный круг, а скорее всего – яма. И не ледяной грязью наполненная, как у Каина, Брута и кого-то там еще, а скорпионами и гадюками.
Чтобы отвлечься, сын Классика плюхнулся в кресло перед телевизором и принялся переключать канал за каналом, выхватывая на мгновение то очередной «ментовский» детектив, то репортаж с какой-то демонстрации, то набившее оскомину ток-шоу… Картинка сменялась картинкой, жизнерадостные лица – пейзажами, навязчивая реклама – видеоклипами популярной «попсы».
«Нет, не может этого быть! – с облегчением думал Владислав, следя за перипетиями жизни огромной страны. – Это бред сивой кобылы – никому, даже самому гениальному автору, не под силу создать такой живой образ, который мог бы воплотиться в жизнь. Тем более – написать сценарий жизни миллионов людей на без малого столетие вперед. Даже на год, месяц, день, наконец!.. Да какое там „миллионов“! Миллиардов, потому что Россия не зависла где-то в вакууме. Любое событие, случающееся в нашей стране, прямо или косвенно влияет на жизнь и судьбу всего мира, всех стран – от какой-нибудь крошечной Андорры до таких гигантов, как США, Китай и Индия…»
Уже убедив себя в собственной правоте и непогрешимости, несостоявшийся Демиург продолжал по десятому разу перещелкивать канал за каналом. До тех пор, пока ухо не резанули деловитые слова диктора какой-то новостной программы:
– …зарегистрирована сегодня в Центральной избирательной комиссии. Партия под названием «Мусульмане России», представляющая интересы миллионов людей разных национальностей, связанных главным – единой религией, призвана…
Пульт вывалился из разом ослабевшей руки Сотникова и брякнул об пол, а сам он, превратившись в нелепый манекен, продолжал пялиться в экран, на котором лицо диктора, да и программа вообще, давно успели смениться развеселой и пестрой рекламой чего-то сногсшибательно вкусного, дешевого, престижного, надежного…

* * *

Влад снова поднимался по крутой лестнице. Только на этот раз она не была пустынной…
Все пролеты, почти каждая ступенька были заняты людьми, иногда вроде бы знакомыми, иногда – знакомыми точно, а чаще всего – совершенно незнакомыми. Их было так много, что лестница напоминала эскалатор на какой-нибудь из станций кольцевой линии метро в час пик. Одинокий неподвижный эскалатор, ведущий вверх.
Из всего лестничного многолюдья двигался один лишь Владислав, то относительно свободно, то с трудом проталкиваясь там, где люди стояли особенно густо. Эта странная статичная очередь, которую не хотелось называть «живой», напомнила ему давным-давно виденное в августе далекого уже восьмидесятого года, когда ему, тогда еще романтичному и восторженному юноше, пришлось много часов выстоять в траурном потоке, стремившемся проститься с Владимиром Семеновичем… Но там людская череда хоть медленно-медленно, но продвигалась вперед. Здесь же, за весь свой долгий подъем, Сотников видел лишь несколько подвижек, когда все разом делали один-единственный крошечный шажок вперед и снова застывали.
«Почему никто не спускается вниз? – размышлял Влад, с трудом протискиваясь мимо потного одышливого толстяка, загораживающего почти весь проход даже со втянутым до отказа пузом, – он тоже напомнил кого-то, казалось давно и прочно позабытого, своей извиняющейся, заискивающей улыбочкой под пышными густыми усами. – Может быть, спуск по другой лестнице?..»
Подъем завершился внезапно, у знакомой двери с белой пластиковой ручкой. Людской поток вливался в нее без остатка, и хотя лестница, ведущая наверх, была свободна, Сотников твердо знал, что ему – сюда.
И снова он шел вперед, провожаемый завистливыми и сочувствующими, злобными и безразличными взглядами десятков незнакомых людей. Иногда из очереди протягивалась рука, чтобы схватить, поставить на место, не пустить… Но на чересчур инициативного «очередника» цыкали, и Владислав продолжал свой путь через бесконечную анфиладу комнат, рассмотреть которые не было времени.
Казалось, пути не будет конца, но конец бывает у всего. Даже у очереди.
За очередным дверным проемом оказался тупик. Вернее, совсем не тупик, а что-то вроде предбанника с расставленными вдоль стен стульями, на которых, будто на приеме к врачу, сидели люди. Как раз в тот момент, когда Влад вошел, над дверью в конце узкого, словно школьный пенал, помещения вспыхнул матовый плафон, и, повинуясь этому сигналу, один из ожидающих встал, открыл дверь и исчез за ней, плотно притворив за собой. Сидящие синхронно пересели на соседние места, и снова воцарилась неподвижность.
– Иди сюда, сынок, – раздался до боли знакомый голос, и Владислав с замиранием сердца увидел отца, сидевшего на третьем стуле от двери. – Я тебе место занял.
Рядом с ним действительно пустовало одно место.
Странное дело: никто не возмутился, как это часто бывает в присутственных местах, не принялся качать права, причитать что-то сакраментальное вроде «Вас тут не стояло…» Все знали правила игры и неукоснительно их исполняли. Сотников-младший просто прошел к своему месту и уселся на знакомо скрипнувший стул.
Нет, не на стул! Все, не исключая человека, только что покинувшего «предбанник» на двух здоровых ногах, сидели в инвалидных креслах на колесах, похожих на отцовское, словно близнецы.
– Что это, папа? – вполголоса спросил Влад, косясь на терпеливых соседей. – И кто эти люди? Зачем мы здесь? И почему ты…
– Много вопросов, – так же негромко ответил отец, и Владислав замолчал.
– Это суд, – сообщил Сотников-старший, помолчав минуту.
– Страшный суд? – обмер сын.
– Для кого-то, может быть, и страшный… Понимаешь, все эти люди, – острый щетинистый, как всегда подбородок обвел присутствующих, – писатели. Кое-кто – настоящий, признанный, большинство – просто считает себя таковыми. Кто-то из них талантлив, может быть, даже гениален, кто-то – абсолютно бездарен, кто-то – серединка наполовинку, вроде твоего покорного слуги… Но все без исключения – и ты тоже – взвалили на свои плечи тяжкую ношу. Захотели быть Творцами, Создателями… Это не просто громкие слова, сынок. Любой, когда-либо берущий в руки стило, сознательно или нет, создает свой мир. У кого-то этот мир ярок и полон красок, живет и дышит, у кого-то – плоский и серый, будто асфальт, но в любом случае – это мир…
Отец замолчал, ковыряя желтым ногтем подлокотник кресла.
– Все они, хотят этого или нет, населяют свои миры сонмом людей со своими характерами, привычками, судьбами, смело распоряжаясь ими, лихо меняя все на свете или рабски тащась в проложенной колее… И никто не подозревает, что, создавая свой мир, пусть даже совсем сказочный и к реальности отношения, кажется, не имеющий… Когда-то давным-давно, в далекой Галактике… Помнишь? – лукаво подмигнул отец, цитируя «Звездные войны». – Но даже мир из этого «давным-давно» и «далеко-далеко» влияет на наш, реальный. И хорошо, если влияет чуть-чуть, совсем незаметно или больше, но в положительную сторону. Бывает совсем обратное…
Свет снова вспыхнул, дверь сглотнула еще одного «посетителя», и всем остальным пришлось передвинуться на одно кресло ближе.
– Видишь ту даму? – указал Сотников-старший на бледную худощавую брюнетку, довольно интересную, на взгляд Владислава, только что вошедшую и теперь сидящую у самой входной двери. – Это модная сейчас писательница, автор нескольких десятков детективов. Кое-что даже экранизировано… Сериалы, конечно. Для нее, думаю, суд будет страшным.
– Почему?
– Она талантлива, Владик. Поэтому ее книги очень сильно изменяют этот мир, но… далеко не в лучшую сторону, я бы сказал. Слишком уж много крови, лжи и предательства на страницах, написанных ею.
– А разве их мало в жизни?
– Много, сынок. Очень много. Но пойми правильно: литература – это не зеркало. Вернее, не плоское бесстрастное зеркало, отражающее все, как оно есть. И не настолько кривое, как считают многие. Я бы сравнил хорошую литературу с изделием рук средневекового ремесленника. Старательного, но не всемогущего. Знаешь, есть такие зеркала в музеях – не совсем ровные, не совсем гладкие… Глянешь в такое и не всегда можешь быть уверен заранее, что именно там увидишь. Что-то искажено, что-то увеличено или уменьшено, что-то полускрыто туманом… Это добрые зеркала, сын.
Пришлось пересаживаться еще раз, и теперь отца отделяло от двери всего одно кресло.
– А судья сегодня в ударе, – заметил он. – Быстр, как никогда.
– Что там, за этой дверью?
Классик пожал плечами:
– Не знаю, сынок… У каждого – свое. Мы ведь все виновны по-разному, каждый – по-своему. Для одних там – геенна огненная или ангел с пылающим мечом, для других – всего лишь скучный кабинет и усталый чиновник…
– Невиновных нет?
– Нет.
– А у тебя там что? Ангел или чиновник?
– У меня? Не знаю… Посмотрим.
Очередь сдвинулась еще на человека.
– А у меня, отец?
– Увидишь… В свое время.
– Не сейчас?
– Может быть, и сейчас. А может быть – через десятки лет… Время здесь не имеет значения.
– Но…
Над дверью вспыхнул свет, отец легко поднялся из своего кресла и, улыбнувшись на прощанье, распахнул дверь, из которой дохнуло космическим холодом… Владиславу показалось даже, что он увидел на миг мириады звезд в непроницаемой черноте…

* * *

– Ирина, прошу – не перебивай меня!
Таким возбужденным Ирина Евгеньевна не видела своего любимого еще ни разу. Примчался растрепанный, в застегнутой не на те пуговицы одежде, ни свет ни заря, накричал на нее сонную, попытавшуюся приставать к нему с «телячьими нежностями»… Между прочим – выпил, не заметив, лошадиную дозу успокоительного, но так и не подумал успокаиваться.
– Перестань! – Отпихивал он руку любимой, пытающейся всучить ему новый стакан с водой… Не совсем с водой, конечно. – Ты говоришь ерунду! Какой бред? Какая…
– Хорошо. – Поняв, что переспорить Владислава не получится, она уселась на стул, плотно запахнув полы халатика, и приготовилась слушать: еще из институтского курса психиатрии Ирина уяснила, что спорить с сумасшедшими (а Сотников сейчас напоминал сумасшедшего больше всего) – напрасный труд. Гораздо полезнее – внимательно выслушать, склонить потенциального клиента психушки на свою сторону, разоружить его морально… – Давай по порядку. Значит, тебе угрожают…
– Кто? Кто мне угрожает? – взвился притихший было «псих». – Ты ничего не поняла, Ира! Мне никто не угрожает!
– Откуда же тогда эта истерика?
– Откуда… Да… Откуда… – сник Владислав. – Я чувствую, понимаешь? Весь этот заказ, сумасшедшие деньги… Все это неспроста.
– Тогда откажись. Ты же можешь отказаться?
– Отказаться? – криво улыбнулся Сотников уголком рта. – Знаешь, а отказаться, похоже, не получится. Это билет в один конец, понимаешь?
– Откуда ты это взял?
– «Откуда-откуда»! От верблюда!
– Очень остроумно! – поджала губы Ирина, встала, подошла к плите, зажгла горелку и поставила на огонь чайник.
В кухне, только что бывшей ареной оживленной дискуссии, повисла гнетущая тишина.
Женщина, бесшумная в своих пушистых тапочках-зайках, сновала взад-вперед по кухне, выполняя устоявшийся за годы одинокой жизни утренний ритуал, – что с того, что сегодня утро наступило на пару часов раньше? На гостя, безмолвно провожающего ее взглядом, она не обращала ни малейшего внимания. Вернее, старательно делала вид, что не обращает, тогда как внутри она всей душой рвалась помочь любимому, ободрить его, успокоить, прикрыть собой от невзгод.
– Ир… – первым нарушил молчание Владислав. – Вот ты сейчас кофе посолила… Это что: новый рецепт такой?
Ирина поднесла к губам фарфоровую кружку, отпила глоточек и выплеснула испорченный напрочь кофе в раковину.
– Какое тебе дело? – напустилась она на мужчину. – Да, посолила! Какое тебе дело? Какое ТЕБЕ дело?..
Слезы обиды вдруг брызнули у нее из глаз, и она, отвернувшись, зарыдала изо всех сил. Невысокая, хрупкая, беззащитная.
«Какой же я осел! – с невероятным облегчением подумал Сотников. – Какой же я все-таки осел!..»
Вскочив с табуретки, он обнял женщину за вздрагивающие плечи и нежно привлек к себе…

* * *

– Ты считаешь, что так будет правильно?
Они лежали рядом в постели, и узкая ладонь нежно бродила по мужской груди, которую даже самый пылкий фантазер не назвал бы мощной и мускулистой. Но женщине сейчас до этого не было никакого дела…
– Ничего я не знаю…
На столе покоился принесенный Владиславом толстый пакет с отцовским «завещанием» и краткой пояснительной запиской, живописующей всю эпопею с заказным романом. Адрес на конверте отсутствовал, но к уголку канцелярской скрепкой была приколота простенькая, без модных в последнее время аляповатых изысков, визитная карточка, найденная в том самом письме из архива: «Маркелов Александр Николаевич…»
Владислав принял твердое решение исправить сделанную им ошибку, хотя и не знал еще – как. Но не бежать же с покаянными признаниями в милицию или службу безопасности? Ненароком уедешь оттуда не домой, а прямиком в «желтый дом», да еще в неудобной одежке, застегивающейся на спине… Но к кому обратиться, Сотников не знал. А если так и так обращаться не к кому, то почему бы не рассказать все… Нет, не первому встречному – тому самому Маркелову из архива. Излить, так сказать, душу, исповедаться… А там – хоть трава не расти!
К тому же от того – будет она расти или нет, самому Сотникову уже, скорее всего, будет ни холодно ни жарко. Поскольку послать конверт по адресу Ирина должна была лишь в крайнем случае. И ох как не хотелось бедняге, чтобы этот «крайний» случай наступал…
– В общем, запомни: если со мной что-нибудь случится… Ну, если я вдруг не буду отвечать на телефонные звонки, а дома меня не окажется… Ну, ты понимаешь… Ждешь два дня, потом несешь письмо на почту и отсылаешь заказным по адресу, указанному на визитке. Просто в ящик не бросай. Поняла?
– Да все я поняла. Ты уже десятый раз мне все это объясняешь.
На душе у женщины скребли кошки, но она старалась выглядеть легкомысленной, чтобы не раздражать чуть-чуть успокоившегося Владика. Не без ее помощи успокоившегося, между прочим…
– Да?.. Разве… Но все равно: постарайся, чтобы письмо отправили при тебе. И это…
– Что?
– Постарайся сразу уехать куда-нибудь.
– Но я же работаю!
– Работа, работа… Хорошо. Если не можешь уехать из города, переберись на время куда-нибудь. Ну, хоть номер в гостинице сними. Я тебе дам денег.
– Зачем? Я могу на недельку перебраться к Ритке. Скажу, что затеяла дома ремонт и…
– Отлично, милая! Не нужно рисковать.
– Я не буду рисковать, милый…

* * *

Всю дорогу до дома Владиславу чудились за спиной какие-то тени, казалось, будто кто-то следит за ним, следует по пятам, прячется в тени и снова выступает оттуда, как только он минует темный закоулок. Несколько раз он резко оборачивался, стремясь вывести преследователей на чистую воду, но всякий раз улица позади него оказывалась пуста. А перед тем, как войти в темный родной подъезд, минут пять собирался с силами…
Перевел он дух, лишь захлопнув за собой дверь отцовской квартиры, тщательно заперев замок на два оборота и накинув старинную кованую цепочку, остро сожалея о том, что эта преграда не снабжена десятком других запоров, как у незабвенного «шефа» из гайдаевской «Бриллиантовой руки».
«Ну вот, теперь можно и…»
Внезапно Сотникова пронзила мысль:
«Идиот! Себе тылы прикрыл, Ирину предупредил, а Сашка? О сыне ты подумал?»
Как был, не снимая обуви, Владислав кинулся к телефону и сорвал трубку.
Светка долго не отвечала: час шел уже довольно поздний, а она всегда была известной засоней…
– Алло-о-о… – наконец, томно пропело в старой мембране. – Слушаю-ю-у…
– Свет, это я, – буркнул мужчина, который терпеть не мог общаться со своей бывшей супругой, особенно после того, что она с ним сделала. Тем более – разводить долгие политесы.
– Сотников, ты? – разом слетел налет томности с женского голоса на том конце провода. – С ума сошел? Одиннадцать часов!
– Свет, я на секунду…
– Мало того, что ты угробил мою молодость, ты еще смеешь звонить мне ночь-полночь, беспокоить понапрасну? Ну и гад ты, Сотников!..
Бывшая госпожа Сотникова, особа весьма и весьма склочная, судя по всему, с удовольствием настраивалась на длительный скандал. Увы, выслушивать потоки обвинений и водопады оскорблений в свой адрес, за последние годы ставшие чем-то привычным и обыденным, бывший супруг в данный момент не был расположен.
– Света! – перебил он скандалистку на полуслове, повысив голос. – Саша дома?
– Саша? – Светлана даже на миг потеряла дар речи. – Ты позвонил только ради того, чтобы поднять ребенка с постели в одиннадцать часов ночи? Ты изверг, Сотников! Я всегда знала, что ты изверг и садист в душе. Даже если бы он был дома…
– Так его нет?
– Разумеется, – сухо ответствовала экс-супруга. – Саша с Рамзаном сейчас на Кипре. Отдыхают на море. Ты за все время нашей совместной жизни…
«Слава богу!..»
– А ты?
– А у меня дела. И вообще, с каких это пор я должна перед тобой…
– Спасибо, Свет! Спокойной ночи! – Не слушая визгливого голоса женщины, давно ставшей ему чужой, Сотников торопливо повесил трубку и удовлетворенно потер ладони: все устраивалось как нельзя лучше и притом – без каких-либо усилий с его стороны.
«Эгоист! – укоризненно буркнул внутренний голос. – Все бы тебе без усилий… Так и катишься по течению всю жизнь…»
Внутренний голос был как всегда прав. Прав на сто пятьдесят процентов, но сейчас Владислав не собирался спорить даже с ним.
Он торопливо прошел в свою комнату, переоделся в домашнее и вынул из ящика стола неоконченную рукопись. Следовало хотя бы для порядка перечитать последние абзацы – слишком давно он не прикасался к исписанным листам, но в данный момент ему было наплевать на сюжетную линию. Мужчина повертел в пальцах ручку (Бог с вами – никакой не отцовский «Паркер» – обычную «одноразовую» шариковую ручку китайского производства), на мгновение задумался и вывел с красной строки:
«Мансур распахнул глаза и слепо уставился в непроницаемую темноту…»
Звонок, громом раздавшийся в тишине, заставил его вздрогнуть всем телом…

6

– Какова причина смерти?
Александр далеко не в первый раз в своей жизни бывал во всякого рода мертвецких, но так и не смог привыкнуть к этому царству мертвых, транзитному пристанищу еще недавно теплых, дышащих, радующихся или страдающих, любящих и ненавидящих, на пути из мира живых в Вечность. И не было разницы: импровизированный ли это морг при полевом госпитале, где скорбные останки, лежа на неструганых досках, готовятся превратиться в безличный «груз 200», или солидное, оборудованное по последнему слову техники учреждение с кондиционированным и практически лишенным запаха смерти воздухом, сверкающими чистотой «разделочными» столами и аккуратным персоналом.
С одним из таких чистюль – достаточно молодым, но уже изрядно лысоватым человеком в очках с толстыми линзами – Маркелов сейчас беседовал над покрытым с головой белоснежной простыней телом.
– Извините, не знаю вашего звания…
– Майор, – мягко подсказал Александр.
– Извините, господин майор. – Патологоанатом нетерпеливо оглянулся на своего безмолвного «пациента», словно горя нетерпением приступить к своему неаппетитному занятию. Судя по чистоте простыни и безупречному блеску инструментов, разложенных на никелированном столике, напоминающем сервировочный, – покойника он еще не касался. – Но это можно прочесть в заключении о смерти, которое вы, естественно, проштудировали от доски до доски.
– И все-таки, – майор тоже покосился на чуть-чуть выглядывающую из-под белой ткани желтоватую безжизненную кисть с голубоватыми ногтями, – мне хотелось бы это услышать от вас. Ведь это вы делали вскрытие?
– Разумеется, – желчно откликнулся «врачеватель мертвых». – Все более-менее интересные случаи забирает себе Шнеерсон, а мне достается текучка. Думаете, на таком материале я когда-нибудь смогу защитить докторскую диссертацию? Черта с два!
Александру, собственно говоря, было наплевать на интриги, существующие, оказывается, даже в таком более чем специфическом учреждении. Но расположить к себе медика было просто необходимо.
– Понимаю, понимаю… Маститый профессор стремится все на свете подгрести под себя…
– Именно! – просиял разом улыбкой и очками патологоанатом. – Представляете себе: ученая степень, завкафедрой в престижном ВУЗе, триста пятьдесят восемь публикаций…
– Триста пятьдесят восемь? – ужаснулся Маркелов, даже примерно не представляя – много это или мало.
– Совершенно верно! Триста пятьдесят восемь. Это – не считая трех монографий. Но ему все мало, понимаете? Нет, пока надо мной висит Шнеерсон – мне в этих стенах ничего не светит…
– И все-таки, – перебил горестные излияния майор, – что вы мне можете сообщить о Сотникове?
– Сотников? Что Сотников? – ВРИО Харона снял свои монументальные очки, протер их платочком, близоруко моргая бесцветными глазками, и снова водрузил на нос. – Тривиальнейший случай, уверяю вас.
Маркелов молчал, и врач вынужден был продолжить:
– Обширнейший гемопарез… Пардон, кровоизлияние в мозг. Даже молодому человеку такое выдержать проблематично, а ему было… Извините… – Очкарик порылся в своих записях, возлежащих на отдельном пюпитре, и с удивлением констатировал: – Девяносто девять лет… Хм-м… Я как-то не обратил внимания, но ему было девяносто девять лет. Старичок и старичок, а вот поди ж ты…
– И ничего нельзя было сделать?
– Ха! Удивительно, что смерть не наступила мгновенно и он жил еще несколько часов! В девяносто девять лет человек вообще может умереть от чего угодно. Например, от пустяковой инфекции, на которую более молодые люди не обращают никакого внимания. Да что там инфекция – банальный насморк, допустим от аллергии, легко приводит к летальному исходу. Организм просто перестает сопротивляться. Понятно это вам?
– Понятно. А что вы можете сказать о параличе, которым Георгий Владимирович страдал при жизни?
– О-о-о! – заметно оживился врач. – Тут гораздо интереснее… Вы в курсе, что Сотников давно, много лет назад пережил огнестрельное ранение в позвоночник?
– В его биографии написано о тяжелой контузии… – осторожно заметил Александр.
– Черта с два! – торжественно объявил очкарик, возбужденно блестя стеклами, и убежал куда-то вглубь полутемного помещения, чтобы тут же вернуться с какой-то склянкой в руках. – Что вы скажете об этом?
На донышке какой-то мелкой медицинской посудины перекатывался, позвякивая о стекло, черный комочек, больше всего похожий на кусочек угля, но по звуку – металлический.
– Осколок?
– Как же, осколок… Пуля.
– Да ну? Что-то маловато для пули.
– Ничего не маловато, – обиделся медик. – Калибр пять и шесть десятых миллиметра. Правда, немного деформированная.
«Пять и шесть… – прикинул в уме Маркелов. – „Браунинг“? Вполне возможно. Для боевого оружия действительно маловато…»
– Эта пуля сидела в позвоночнике Сотникова как минимум семьдесят лет. Вокруг нее наросла целая костная мозоль. Ну, представляете: вроде жемчужины, которую моллюск наращивает вокруг песчинки, попавшей ему в раковину и раздражающей тело.
– И извлечь ее было невозможно?
– Примерно до середины семидесятых годов прошлого века – нет. Уровень хирургии не позволял. А после это уже стало опасно для ее носителя. Возраст перевалил критическую отметку. Да уже и вряд ли удалось бы восстановить функцию нижних конечностей. Атрофия мускулов, вырождение связок и суставов… А что, он действительно был известным писателем?
– В свое время – очень…

* * *

– Ну и подкинул ты мне задачку, Маркелов!
Майор Голобородько сегодня был трезв и бодр, будто скинул лет двадцать. Чего нельзя было сказать о самом Александре, которому все последние дни удавалось поспать часа четыре-пять в сутки – не больше.
– Ты что – в земле ее откопал?
– Нет, в позвоночнике одного из фигурантов, – буркнул майор, сегодня как никогда не расположенный к шуткам и пикировке.
– Да ну? И долго она там пробыла?
– Говорят – лет семьдесят. Но я думаю, что больше.
– Эксгумацию проводил? – деловито поинтересовался эксперт. – Тогда надо было хотя бы пару костей прихватить – я бы в два счета твоего жмура датировал.
– Он еще пару недель назад живехонек был.
– Да ты что!.. Сочувствую, сочувствую…
– Ты пулю определил?
– Пулю? За кого ты меня держишь? Конечно определил! Кстати, тебе не соврали насчет семидесяти лет.
– То есть?
– Это пуля к бельгийскому дамскому браунингу серии… Ну, это ты прочтешь и в отчете – буду я себе память лишний раз нагружать. Там и так барахла всякого навалом. Помнишь, как Шерлок Холмс говорил у Конан-Дойла? «Этюд в багровых тонах», по-моему…
– Слышь, Голобородько! Не тяни, а? У меня дел – во! – Майор стукнул себя по горлу открытой ладонью.
– Ладно, ладно… – недовольно буркнул эксперт. – Патроны с пулей данного типа начали выпускать только в одна тысяча девятьсот двадцать девятом году. Так что пуля могла попасть в хребет этому твоему анониму никак не более семидесяти шести лет назад. Не слишком сильно рознится с твоими данными. К тому же, пока патроны попали в Россию, пока этот твой столетний жмурик решил свести счеты с жизнью… За год тридцать четвертый – тридцать пятый я отвечаю.
– Тридцать пятый… Стоп! А почему именно попытка самоубийства?
– Элементарно, Ватсон! – Положительно, у Плутония Сергеевича сегодня настроение было более чем дурашливым – Александр чувствовал, что без бутыли из сейфа все равно не обошлось. – Для чего еще годятся эти бабские штучки? Пардон, дамские. Ты вообще хоть раз эту «пушку» видел? Хочешь, я тебе фото в справочнике покажу? Длина ствола – пятьдесят пять миллиметров, обойма на четыре патрона… Да его вообще не каждый мужик в руке удержит! Я, например, не смог бы. – Майор продемонстрировал красную толстопалую лапу, сделавшую бы честь любому молотобойцу. – Игрушка! Ты детский пистолетик пластмассовый давно после младенчества в руках держал? Во-во!
«А ведь Сотников-старший атлетическим сложением не отличался, – подумал Александр, изучая свою ладонь, тоже не похожую на длань виолончелиста. – И рука у него была скорее изящная… В молодости, конечно…»
– Для подобных случаев их экзальтированные дамочки и держали, – продолжал витийствовать майор Голобородько, активно помогая себе жестами. – Ну, конечно, таскали всюду в ридикюлях своих, чтобы от насильников и грабителей обороняться, не без этого… А обычно – простейшая история: любимый изменил с какой-нибудь балериной… Или, принимая во внимание специфику тридцатых годов, с председателем райотдела культуры… Много ли надо романтической барышне? Слезливое письмо на десять страниц и – пистолет к груди…
– Не к виску? – уточнил Маркелов.
– Бог с тобой! В висок офицерье белое стрелялось! «Служили два товарища» видел?
– Видел, видел…
– Ну вот. А дамочки – в сердце. Равно как и обыватели всякие бесхарактерные. В висок-то себе пальнуть – самообладание нужно, мужество… Ты учти, когда жизнь надоест.
– Значит, для других дел это оружие не годилось? – не обратил внимания на подначку майор.
– Ни в коем разе. Ты сам посуди: убойная сила – никакая… Ты баллистику помнишь?
– Помню немного.
– Тогда должен знать, что сила эта складывается из…
– Да помню, помню.
– Ну и молодец, раз помнишь. Мои, вон, студенты – оболтус на оболтусе и оболтусом погоняет. В прошлом семестре учили, зачеты сдавали, а в этом – ни черта не помнят…
Голобородько вел пару предметов в профильном ВУЗе и о своих педагогических успехах мог говорить бесконечно…
– Ты про «браунинг» говорил, – напомнил Маркелов, нетерпеливо поглядывая на часы.
– Да? А-а, да! Убойная сила – аховая, дальность – метров десять с подпрыгом. И то, скажу я тебе, ранить, может, и ранит, но убить… Нет, это не оружие. Плюнуть и растереть. Вот «кольт», к примеру…
Вырвавшись из лап неожиданно воспылавшего страстью к общению эксперта (с ним такое случалось, особенно в той стадии, когда трезвым назвать уже трудно, а до пьяного – потеть и потеть), Александр, терпения которого дойти до кабинета не хватало, вынул из кармана телефон и набрал номер морга. На его удачу, трубку снял все тот же очкастый патологоанатом, судя по голосу оторванный неожиданным звонком от любимого дела.
– Я вас внимательно слушаю.
– Извините, Олег Валентинович… – после краткого представления начал майор. – Вы не подскажете мне, из какой именно части позвоночника покойного Сотникова вы извлекли пулю?
– Ну, вы даете! Не из пояснично-крестцовой, разумеется. Грудной отдел, двенадцатый позвонок, если вам это о чем-нибудь говорит.
– А с какой стороны вошла пуля? Ну, в смысле, со стороны спины или…
– Или. Спереди, чуть справа.
«Все сходится, – подумал Маркелов, прощаясь с медиком. – Но неужели, черт побери, Сотников стрелялся? Не может быть. Лауреат, орденоносец, лицо, особо приближенное…»

* * *

– Не может быть! Лауреат, орденоносец, лицо, особо приближенное к вождю… – Иванов, по своему обыкновению, никак не мог идти рядом с собеседником. Все-то ему нужно было забегать вперед, по-собачьи заглядывая в глаза. Уставшего и злого Александра эта его манера раздражала безмерно: неужели нельзя было подождать, пока они доберутся до дому, усядутся за стол… Сам виноват – не нужно было торопиться. – Неужели у него действительно могла появиться веская причина свести счеты с жизнью?
– Видимо, появилась… А что здесь странного? Маяковский тоже застрелился. Есенин…
– Есенин повесился.
– Да какая в принципе разница? Человек творческий, что-то могло не заладиться. Вдохновение, допустим, улетучилось и вообще.
– И он тут же приставил пистолет к виску?
Александр остановился, пристально взглянул в глаза другу и постучал согнутым пальцем по лбу. Тот тут же опомнился:
– К сердцу! Конечно же к сердцу. И все равно… Он ведь бывший офицер! Стреляться из какого-то дамского «браунинга»…
– Напомню тебе, что оружейных магазинов в СССР тогда не было. Он при всем желании не мог добыть себе оружие по вкусу. Стрелялся из того, что попалось под руку. Кто-то когда-то подарил ему эту игрушку с самыми хорошими намерениями. На память, например.
– Может быть, может быть…
Друзья как раз заворачивали в памятную обоим арку. Разумеется, сейчас, при свете дня (не совсем дня, но далеко еще и не ночи), никого из посторонних им навстречу не попалось.
– Знаешь, Саш, – задумчиво начал Геннадий, но договорить не успел.
– Посторонись, посторонись!
Мимо них в арку вбежали трое здоровяков в громоздких брезентовых робах и белых касках. Со двора явственно тянуло дымом.
– Что, учения у нас проводят, что ли? – озабоченно прибавил шагу Александр.
Это были не учения.
Невеликий дворик оказался полностью запруженным жильцами. Такого скопления народа в своем родном, с некоторых пор, дворе Маркелов не помнил. В людской массе терялся даже пожарный автомобиль.
– Где горит? – чуть запыхавшийся Иванов, наконец, догнал друга.
– Где? – повернул к нему вытянутое лицо майор. – Горит МОЯ КВАРТИРА!
Тут и архивариус разглядел лениво сочащиеся из знакомого окна на четвертом этаже струи жирного темного дыма, уже успевшие оставить черно-желтые подпалины на фасаде…

7

– Добрый день! – услышал Владислав за спиной знакомый голос и непроизвольно вздрогнул.
«Ну, вот и оно, – обреченно подумал он. – Не пронесло…»
Три дня, целых три дня с той памятной ночи, когда он, наконец, решился на первый действительно мужской поступок в своей жизни, Сотников-младший ждал самого худшего и надеялся всей душой, что этого худшего не произойдет. Надеялся, что все его домыслы окажутся горячечным бредом переутомленного мозга, а отцовская исповедь – простыми фантазиями выжившего из ума столетнего старика. И тогда он с чистым сердцем сможет выбросить в мусорную корзину (а лучше всего – сжечь) исписанные за ночь листки, смело закончить ничего не значащую заказную книгу, получить от меценатов причитающийся ему гонорар и навсегда забыть о неприятном инциденте. А может быть даже, чем черт не шутит, – получить новый заказ.
Увы, увы…
Затворничество оказалось невыносимым, да и съестные припасы были далеко не бесконечны, и на исходе третьего дня мужчина, словно злоумышленник, осторожно выскользнул из подъезда… Чтобы сразу же столкнуться со своим «цербером».
– Добрый день, Марат, – попытался заглянуть Владислав в непроницаемые глаза кавказца, но взгляд упрямо ускользал. – Какими судьбами?
– Садитесь в машину, Владислав Георгиевич, – не принял дружеского тона кавказец, сегодня холодный и непреклонный. – Вас хотят видеть.
– Хотят ознакомиться с тем, что я написал после последней встречи? – залепетал Сотников, чувствуя, как у него отнимаются ноги. – Понимаете, там не так уж много добавилось… У меня горе, сами понимаете, умер отец… Но я уже отошел и снова принялся писать. Может быть, мы встретимся чуть позже? Скажем, через недельку…
– Вас хотят видеть сейчас, Владислав Георгиевич, – отчеканил посланец. – Садитесь в машину.
– А рукопись? – засуетился литератор. – С текстом в руках будет нагляднее… Я сейчас принесу, одну минуточку.
«Запереться в квартире и вызвать милицию! – лихорадочно мелькали мысли в скованном страхом мозгу. – Не будут же они ломать дверь. А рукопись – в огонь! Врут классики: рукописи горят, еще как горят…»
– Не стоит себя утруждать. – Марат даже не улыбнулся. – О рукописи позаботятся без вас.
Чьи-то крепкие руки сжали плечи Владислава, обшарили его сверху донизу, освободив от всего содержимого карманов, втолкнули, будто тряпичную куклу, на заднее сиденье огромного джипа…
Сотникова не били, все делалось предельно аккуратно, корректно и даже, если можно так выразиться, нежно, но окружающий мир все равно плыл вокруг впавшего в какой-то ступор мужчины, словно он пребывал в нокдауне. Как боксер на ринге, пропустивший коварный удар. Владислав никогда в жизни не дрался, даже в детском саду, но бокс по телевизору смотрел регулярно, сладостно представляя себя то одним, то другим мускулистым спортсменом, крушащим противника. Мелькнула сумасшедшая надежда на спасительное чудо вроде сердечного приступа, но на сердце он никогда не жаловался… И как назло – никого из вездесущих старушек, обычно восседающих на приподъездных лавочках, сканируя окружающее орлиными взглядами прирожденных сплетниц. Никого, кому можно было бы крикнуть: «Спасите! На помощь!..» Да и смог бы он крикнуть-то? Послушались бы его прыгающие губы и перехваченное страхом горло?
«Оттолкнуть преграждающего дорогу „соседа“ в кожанке, распахнуть дверь, вывалиться на тротуар… Прямо на улице убивать не будут… – роились в голове фантастические планы, которым никогда не воплотиться в жизнь, и Владислав знал это лучше кого-либо иного. – Вскочить и бежать к „хрущобе“, там всегда гуляют с малышами „декретные“ мамаши. Там живет участковый…»
Яркий образ пожилого участкового, бросающегося в одиночку на пятерых громил с выхваченным из кобуры огурцом (или граненым стаканом – ну не верилось Сотникову, что знакомый с детства «дядя-милиционер» носит там боевое оружие), был настолько фантастичен, что мужчина даже помотал головой, отгоняя наваждение. И заставив напрячься обоих подпирающих его с двух сторон кожаными плечами «абреков».
– Не балуй, дорогой, а? – сипло прошипел один из них.
Посланный Маратом наверх парень в кожанке и черных очках обернулся в какие-то пять минут, после чего джип сыто рыкнул мотором и выкатился прочь со двора…

* * *

– Что же вы так подводите нас, Владислав Георгиевич?
Если бы пожилой кавказец топал на Сотникова ногами, орал, брызгая слюной, даже накинулся с кулаками, ему было бы легче. Но заказчик казался более удрученным, чем разгневанным. Он даже не читал рукопись, почтительно поданную ему на вытянутых руках Маратом, лишь пролистнул, едва удостоив взглядом. По всему было видно, что на этот раз ее содержание мало интересует «Иосифа Виссарионовича».
– Разве мы сделали что-то дурное, чем-то обидели вас? – продолжал хозяин, так и не дождавшись ответа от гостя, стоящего перед ним, раскинувшимся в кресле, опустив голову, будто провинившийся школьник перед строгим отцом. – Наоборот, мы буква в букву выполняли все условия нашего договора. Более того – удвоили срок написания книги и аванс. Вам были созданы все условия, Владислав Георгиевич. Почему же вы нас так подставляете?
– Я тоже не сделал ничего, что расходилось бы с подписанным мной договором, – хрипло произнес Сотников, по-прежнему не поднимая головы. – До срока сдачи рукописи остается еще почти четыре месяца, я не отлыниваю от творческого процесса… Даже несмотря на смерть отца, между прочим! – с вызовом вскинул он глаза на сидящего перед ним кавказца.
– Да-да, мы знаем о постигшем вас горе, – скорбно покачал головой «Иосиф Виссарионович». – И приносим вам свои глубочайшие соболезнования… Но разве можно объяснить смертью отца те изменения, которые вы внесли в рукопись?
– Все изменения рукописи – личное дело автора.
– Конечно, конечно! Мы не вмешиваемся в ваше творчество! – вступил в разговор лысый очкарик, до этой минуты сидевший в своем кресле тихо и безучастно, прикрыв глаза и, кажется, дремля. – Но ведь ваши изменения коренным образом меняют смысл написанного, разве не правда?
– С чего вы это взяли?
Сердце Владислава ёкнуло и пропустило удар. «Начинается…» – панически подумал он, стараясь не выдать внешним видом своего волнения. Всю прелюдию можно было рассматривать как угодно, но «минеральный секретарь» явно собирался расставить все точки над «i». И весьма решительно.
– Вы ведь даже не читали рукопись, господин… Простите, не знаю вашего имени-отчества.
– Оно вам ни к чему. Равно, как мне – чтение вашей писанины. Все ясно и так. Вы изменили сюжет?
– Возможно, я…
– Отвечайте прямо: да или нет! – повысил голос «эксперт».
– Почему вы на меня кричите… – попытался возразить Сотников, но лысый лишь нетерпеливо дернул подбородком, и сзади на Влада обрушился такой удар, что, задыхаясь от боли в спине, он рухнул на колени. Второй удар швырнул его на пол…
– Прекратите! – Взмахом руки пожилой кавказец остановил Марата, занесшего ногу в тяжелом ботинке над слабо корчившимся на паркете мужчиной. – А вам, Владислав Георгиевич, – обратился он к хватающему разинутым ртом воздух, словно рыба, выброшенная на лед, Сотникову, – я не советую грубить или качать права. Провинились, так встречайте критику достойно.
«Ничего себе критика! – от тугой пульсирующей боли в спине мысли путались. – Если это лишь критика, то что будет после, когда станут делать выводы…»
Однако странное дело: вместе с болью пришло облегчение. Так бывает, когда стрелки стоят на огневом рубеже и ждут, кто из них начнет первым. Первый выстрел словно снимает какой-то ограничитель, рушит барьер. Точно так же предательский удар сзади снял предохранитель в сознании Владислава, помог преодолеть барьер страха, сжег позади мосты. Пусть эта первая боль была ничем перед возможно ждущими его впереди пытками – Рубикон был перейден.
– Я… ничего… не понимаю… – прохрипел он, пытаясь опереться ватными, скользкими от пота ладонями о паркет. – В чем… я… провинился…
– Видите, эфенди, – развел руками очкарик, обращаясь к пожилому, – он упорствует. Не лучше ли сразу поставить его на свое место?
– Может быть… Может быть… – покивал тот массивной усатой головой. – Но сможет ли он после этого писать? Вы даете гарантии?
– Обижаете, эфенди! – осклабился лысый, напоминая уже не «минерального секретаря», а незабвенного Лаврентия Павловича. – Мои ребятишки свое дело знают. А он на вид мужик крепкий, сдюжит.
– Раз так…
Разговор шел, словно Владислава в комнате не было. Но возмутиться этим фактом он не успел…
Оглушительная и ослепительная боль вспыхнула в боку, бросила на что-то твердое и стерла все остальные чувства…
Сознание возвращалось медленно, крадучись, готовое снова сорваться с места при малейшей опасности и скрыться в неизвестном направлении. Болело все.
Болело так, что все когда-либо испытанные Владиславом до этого боли, начиная со сломанной в нежном детстве, при падении с велосипеда, ключицы до мучившего несколько лет назад периостита, воспринимались какой-то мелочью. Да они и были ничем по сравнению с той мощной, всеобъемлющей и всеподавляющей болью, которая царила сейчас не только внутри него, но, казалось, и снаружи. Будто его погрузили в котел с какой-то ядовитейшей жидкостью вроде плавиковой кислоты или «царской водки», и теперь постепенно растворяют в ней тело. Мышцу за мышцей, косточку за косточкой, клетку за клеткой… Если они только существовали еще, эти кости и мышцы.
Сотников приоткрыл глаз и увидел перед собой странную желтую блестящую поверхность, расстилающуюся вокруг, насколько хватало взгляда. Нечто вроде аэродрома, расчерченного глубокими бороздами на ровные, уходящие вдаль прямоугольники, сильно искаженные перспективой.
– Пришел в себя, – констатировал кто-то невидимый у него над головой. – Я ошибся. Хотя такие средневековые методы все равно не одобряю. Есть более цивилизованные способы. Сульфазин, например.
– Извините, доктор, – раздался другой голос, смутно знакомый. – Перестарались. А все вы, Али-Ходжа! «Мои ребятишки свое дело знают…»
При звуках знакомого имени в голове у Влада что-то щелкнуло, и желтый аэродром превратился в обычный паркет. Правда, с такого вот оригинального ракурса он видел его впервые в жизни.
А невидимый врач продолжал кипятиться:
– «Перестарались»!.. Ему, к вашему сведению, сорок восемь лет! А если бы не выдержало сердце? А если у него отбиты жизненно важные органы? Почки, например, или селезенка. А если сотрясение мозга, в конце концов? Все, я умываю руки!
Сотников окончательно пришел в себя и попытался подняться, не до конца понимая в облаке боли, где у него руки и ноги и вообще, существуют ли они еще. Ничего из этой попытки не вышло. Он смог лишь немного побарахтаться на манер раздавленного колесом червяка и затих, опять стукнувшись головой о пол и едва снова не лишившись сознания.
Второй попытки ему не дали. Чьи-то осторожные руки легко оторвали сосредоточие боли, бывшее когда-то Владиславом Георгиевичем Сотниковым, от пола и положили на что-то мягкое. Паркет стремительно ушел вниз, перевернулся, вызвав мучительный приступ тошноты, и сменился видом потолка с торчащей посредине вычурной люстрой, показавшимся не совсем адекватному мозгу чем-то совсем уж сюрреалистическим.
«Почему люстра внизу? – тупо думало трепещущее тело. – Я что – в невесомости?..»
Что-то острое совсем не больно на фоне терзающей пытки кольнуло в сгиб локтя, и все окружающее начало понемногу заволакиваться жемчужной дымкой, сквозь которую тяжело, пудовыми гирями, падали слова:
– Подумайте немного наедине, Владислав Георгиевич. А потом мы снова вернемся к прерванному разговору. Только хорошо подумайте, прошу вас. У нас не так много времени, и цацкаться с вами до бесконечности мы не намерены…
Тело стало совсем невесомым, взмыло ввысь и заколыхалось там совсем как воздушный шарик. Красный воздушный шарик, который маленький Владик Сотников несет, крепко держа за ниточку, на первую в его жизни Первомайскую демонстрацию. Ох, как рвется из слабеньких детских пальцев упрямый шар, как трудно его удерживать…
– Ах!..
Обретший свободу резиновый, надутый водородом пузырь рванулся вверх, будто ракета, и в мгновение ока растворился в сияющем голубом небе…

* * *

«Ну и чего ты добился?»
Внутренний голос был грустен. Он искренне сожалел, что Владислав не слушал его предупреждений, не внимал голосу разума… И не собирается внимать впредь.
«Если будешь упрямиться, они будут тебя пытать, только и всего. Ты знаешь, что такое настоящая пытка? Нет? Ты выпал в осадок и обделался, будто младенец, когда тебя просто избили. Избили, между прочим, довольно щадящее. Больно, но без всяких видимых и скрытых последствий. Ни одной кости у тебя не переломано, даже почки не отбиты – радуйся. Что же будет, когда тебе начнут загонять иголки под ногти или прижигать всякие интимные места раскаленной кочергой? А вспомни, как ты читал в газетах про то, что всякие отморозки выделывают со своими жертвами? Утюги, паяльники… А ведь это еще самые невинные штучки из арсенала этих средневековых варваров! Одумайся!»
«Отстань! – упрямо отвечал Владислав, разумеется мысленно. – Стерплю. Не получится стерпеть – сдохну! Но переписывать не буду. Пусть хоть на куски режут!»
«Дурачок! Когда начнут резать на куски – станет поздно. Обратной дороги тогда не будет…»
Наверное, его сознание все-таки до конца не восстановилось после потрясения, иначе не стал бы он спорить с внутренним голосом, слышимым им одним и на сто процентов иллюзорным. Но если слабое тело, помнившее боль, колебалось, дух Сотникова-младшего был крепок как никогда. Он действительно готов был умереть, но ни на йоту не уступить.
Судя по всему, он все сделал правильно. Иначе из-за чего бы заказчики так взбеленились. Похоже, что несколько темно-синих строчек на белом листе что-то настолько изменили, что они, такие вальяжные и самоуверенные вначале, оказались выбитыми из колеи, ошарашенными, повергнутыми в прах именно тогда, когда считали все свои замыслы свершенными и незыблемыми как скала. Увы, порой свойственно ошибаться даже самым уверенным в себе…
По его расчетам, Владислав томился в своей тюрьме уже больше суток. Его не беспокоили, разве что на столике рядом с кроватью, на которой он безвольно валялся вначале, появилась стопка чистой бумаги и хорошая ручка. Не «Паркер», конечно, далеко не «Паркер»… Погорячившиеся вначале заказчики опять создали для своего пленника все условия, наивно полагая, что он сменит свое решение и пойдет на попятную.
Они даже рукопись любезно присовокупили. Правда, не настоящую, а ксерокопию, но все-таки. Твори, мол, Влад, – мы на все готовы! И даже последние две странички, из-за которых весь сыр-бор разгорелся, в ней присутствовали. Будто просили: «Переделай нас, автор! Не будь дураком!»
Но автор предпочитал оставаться дураком.
Да, он переписал свой крамольный финал, но отнюдь не так, как ожидали «Иосиф Виссарионович» и материализовавшийся из ночных грез «Али-Ходжа». Теперь в нем было не две странички, а три, и смысл еще более усугубился. Владислав вообще едва сдерживался, чтобы не покарать, пусть и на бумаге, своих мучителей. Сдерживался из последних сил, хотя в мозгу кошмарной чередой выстраивались всякого рода расстрельные команды, гильотины, виселицы, электрические стулья и даже колья (восточный колорит-с!), обильно смазанные бараньим салом, и груды камней для побивания преступников. Сдерживался по очень простой причине. Потому что в одном был целиком и полностью согласен со своим внутренним голосом: случись что с заказчиками сейчас, его собственная жизнь не будет стоить и исчерканного клочка бумаги.
Например, того самого, который он сейчас старательно покрывал каракулями, высчитывая про себя: через сколько часов встревоженная его отсутствием Ирина отнесет на почту пакет с отцовской исповедью. А также – сколько времени уйдет на то, чтобы, миновав все хитросплетения и окольные пути, свойственные российской почте, умудряющейся порой письмо на соседнюю улицу доставлять целый месяц, пакет этот попал в руки загадочному Маркелову…

8

– Распишитесь вот тут и вот тут…
Командир пожарного расчета радостным отнюдь не выглядел. Точно так же, как и его ребята, перемазанные сажей, сматывающие сейчас во дворе брезентовые рукава. И уж совсем не радовался хозяин квартиры, большая часть которой только что превратилась в практически чистый углерод. Причем отнюдь не в алмазы…
– Ваше имущество было застраховано? – сурово поинтересовался закопченный пожарный, пряча подписанные листы в планшет.
– Да, конечно, – горестно вздохнул Александр, не представляя себе, какая страховка поможет ему восполнить ополовиненную огнем библиотеку или превратившуюся в пепел коллекцию морских карт – память о детском увлечении дальними морями, парусами и прочей соленой романтикой.
– Ну, тогда мы с вами вряд ли встретимся. Советую выключать перед уходом утюг.
– Я выключал…
– Слушай, – Геннадий перемазался сажей почище профессионального борца с огнем, хотя в квартиру его, как и хозяина, допустили уже после полной над оным победы, – а ведь компьютер уцелел! Ты не поверишь, но это так.
– Превосходно, – без особенного энтузиазма в голосе протянул Маркелов, только что проводивший пожарного и получивший на прощание десяток полезных советов, большинство из которых знал с раннего детства.
– А вот телевизору не повезло… – Архивариус показал на спекшийся кусок пластмассы, перемешанной с осколками стекла. – Но он ведь у тебя был уже стареньким.
– Угу… В позапрошлом году купил.
– Да ты что?.. Прости, я думал…
– Ничего. Все равно большой части моего богатства место – на помойке.
– Ты преувеличиваешь… Вот, смотри… Спальня почти не пострадала. Постель, правда, придется стирать, да и одежда в шкафу гарью провоняла…
Иванов вдруг замер на месте, и его глаза, и без того не самые маленькие, превратились в чайные блюдца.
– Рукопись… – горестно простонал он. – Рукопись…
– Что рукопись? – оторвался Александр от созерцания резиновых сапог, стоявших в прихожей с самой майской рыбалки и теперь превратившихся в галоши.
– Рукопись тоже…
– Не переживай, – майор похлопал приятеля, замершего в виде статуи, олицетворяющей вселенскую скорбь, по плечу. – Все равно мы ее успели изучить от корки до корки. И ксерокопии сделать. Такая уж у нее, видно, судьба.
– Рукопись… – не слушая его, простонал Геннадий.
Горе его было настолько неподдельным, что Маркелов решил не мучить друга и, зайдя в спальню, открыл сейф, вделанный в стену и замаскированный спереди легко отодвигающейся тумбочкой (кстати, обугленной с одного края). Не то чтобы Александр владел какими-то особенными ценностями – порой на металлической полке несгораемого шкафа и рубля не валялось, но зато за толстенной дверцей, бывало, гостили документы под всякими серьезными грифами, которые майор, частенько вопреки инструкции, брал домой поработать. Или табельный «ПСМ». Нашлось там место и злополучной папке, счастливо избежавшей знакомства со своим злейшим, после архивных крыс, врагом.
– На́ свою рукопись, не реви! – вручил он онемевшему от счастья архивариусу бумаги.
Надо было видеть, с каким трепетом простившийся было со своим сокровищем и снова чудесно его обретший Геннадий переворачивал хрупкие листы с действительно вызубренным назубок текстом. Как прижимал к груди ветхие картонные корочки, как едва не целовал выцветшие штемпеля на обложке… Редкий хозяин так трясется над чудом спасенным домашним питомцем…
– Ген, а где Маркиз? – спросил Александр, вдруг вспомнив, что так и не видел старого кота.
– Ну, он же совсем старый уже был, – отпустил ответную шпильку счастливый, но от этого не ставший менее язвительным Иванов. – И фотографии его у тебя, наверное, остались…
Шутки шутками, но бедное животное не отзывалось ни на дружное «кис-кис-кис», ни на призывное бренчание ложечкой по банке с консервированным кошачьим кормом, всегда действующее на усатика, не отличающегося отсутствием аппетита, безотказно. Маркиз пропал. И теперь уже оба мужчины были объяты печалью.
– Наверное, он пытался спрятаться в шкаф и… – гору мокрого, исходящего едкой химической вонью, обугленного ДСП, когда-то бывшего мебельной «стенкой», ворошить еще не пытались, но поскольку обгорелого кошачьего трупа нигде найти не удалось, – место его последнего успокоения могло быть только там. – Он ведь обожал всякие укромные закутки… – горевал Александр, присев на корточки перед обгорелыми останками чуда румынской легкой промышленности. – Чуть что, забирался куда-нибудь, и потом ищи-свищи его…
– Да, ищи-свищи… – вздыхал по безвременно почившему хвостатому другу Иванов.
– А добрый был, ласковый…
Предаваться скорби мужчины могли еще долго, если бы их не прервал звонок в дверь.
– Дядь, а дядь, – на пороге квартиры стоял белобрысый мальчишка лет десяти с огромным полосатым красно-белым мячом под мышкой. – Это не ваш кот под окном на карнизе сидит? Меня мама послала вам сказать, а то наш Васька тоже как-то раз так влип. Форточка высоко, вот он и не может обратно забраться…

* * *

– Интересно, – Александр уныло помешивал ложечкой чай, изрядно отдающий горелым, – все вокруг отдавало горелым в большей или меньшей степени, – долго мне придется жить в этих руинах?
Агент страховой фирмы наотрез отказался приехать на ночь глядя, чтобы оценить повреждения, причиненные маркеловскому жилищу огнем, поэтому горячее желание тотчас разгребать, чистить и драить пришлось отложить на неопределенный срок.
– Ну, ты можешь первое время у нас пожить… – попытался помочь другу хоть чем-то Гена, но майор даже договорить ему не дал.
– В вашей однокомнатной квартирке? Ты, я и твоя мама? Благодарю покорно. Перекантуюсь у Томки. Или у Вальки. Или… Да не переживай ты: есть мне где голову преклонить. Слава богу, не монах.
Иванов завистливо вздохнул: таким количеством знакомых женщин он не обладал. Тем более – НАСТОЛЬКО знакомых, чтобы в любой момент могли предложить погорельцу кров и заботу. Оставалось только изумляться, что такой видный орел до сих пор еще не окольцован…
Размышления о женщинах друга неожиданно, благодаря прихотливой цепочке ассоциаций, увели его совсем в другую сторону. Поглаживая кота, не совсем еще отошедшего от огненного испытания и чувствительно запускавшего когти в колени своего приятеля при каждом неверном движении, он задумчиво произнес, глядя в темноту за окном:
– Слушай, Саш! Я тебе еще вечером хотел сказать, да пожар помешал…
– Ничего себе помеха! Ну, ты извини, конечно, – я это шоу не специально затеял, чтобы тебя с мысли сбить…
– Да ладно ты! Я тут подумал-подумал над той информацией, что нам Свиньин подкинул, и у меня возникла кое-какая теория… В общем, я зарылся с головой в базу данных по репрессированным в тридцатые годы и кое-что накопал.
– Только не говори мне, что Сотников сидел в лагерях. Дворянство, участие в Гражданской на стороне белых, подчистка в метрике – еще туда-сюда годится. Но репрессии…
– Я и не говорю, что он сам был репрессирован.
– Постой-постой… Так ты думаешь?
– Не думаю – уверен! Вот, смотри… – Геннадий выудил из нагрудного кармана своей неизменной ковбойки растрепанный блокнот, порылся среди ветхих, исписанных вдоль и поперек страниц, роняя на стол то просроченный бог знает когда троллейбусный билет, то замызганную визитную карточку… – Ага, нашел… «Сотникова Варвара Никандровна, одна тысяча девятьсот третьего года рождения, арестована двенадцатого сентября одна тысяча девятьсот тридцать пятого года по обвинению в подготовке кулацкого восстания. Осуждена двадцать восьмого ноября…» Стандартная статья, стандартный приговор – десять лет.
– Без права переписки?
– Нет. Как раз не расстреляна. Умерла сама в начале тридцать шестого года. Сердечный приступ. Хотя, по идее, должна была выжить: отправили ее не на Колыму, а тут, недалеко, в Ивановскую область. Санаторный, можно сказать, лагерь. Там много жен разных партийных бонз содержалось в разное время.
– Значит…
– Ага. Отец народов по восточной моде держал под боком заложников на всякий случай.
– И жену Георгия Владимировича тоже туда – для коллекции…
– Угу… А когда тот получил известие о смерти, тут и повод для самоубийства у него появился.
– Все сходится… Богатая же все-таки «подпольная» жизнь была у нашего классика!
– И не говори…
Проводив друга, торопившегося поспеть до закрытия метро, Александр прошелся по комнатам, ставшим неузнаваемыми из-за бушевавшей здесь недавно огненной стихии. Под ноги то и дело попадались осколки посуды, обгоревшие книги и прочий, скорее всего в ближайшем будущем, мусор. Он был не слишком привязан к вещам, не дрожал над каждой безделушкой – трудно сохранять устоявшийся быт, ведя беспокойную жизнь военного в общем-то человека, но чтобы вот так, в один момент потерять почти все – к этому еще нужно было привыкнуть.
Наибольшим разрушениям подверглась кухня. По всему видно, что очаг пожара был расположен именно здесь, хотя майор и не верил в слова пожарника, что причиной всему – забытый на плите чайник. Слишком уж он был пунктуален, чтобы допустить такую простительную, к примеру для домохозяйки, оплошность. Да и вряд ли отделался бы дом легким испугом, оставайся зажженной газовая плита. Маркелов видел дома, пострадавшие от взрыва газа (да и те, которые очень хотелось выдать за пострадавшие от такой невинной оплошности хозяев). Нет, причина тут крылась в чем-то другом…
Холостяцкая кухня производила впечатление арены ожесточенного побоища: вспученный, прогоревший в центре до бетонного основания пол, превратившиеся в груды головешек стол, табуретки и настенные шкафчики, почерневшие от копоти холодильник и плита, разбросанные по полу осколки чашек, тарелок, банок из-под чая, круп и соли, черные вилки и ложки…
«Кстати! – вспомнил вдруг Александр. – А ведь моя коллекция отобранной у шпаны „фурнитуры“ тоже здесь. Непорядок. Приедут оценщики, будут лишние вопросы…»
Пришлось, несмотря на первый час ночи, заняться восстановлением освещения, что оказалось совсем не простым делом, если учесть, что все электрические розетки и выключатели спеклись в почерневшую массу, в которой весело поблескивали латунные контакты, казалось только и ждущие неосторожного прикосновения.
В конце концов, Маркелов вышел из положения, протянув в кухню из практически непострадавшей спальни гирлянду из удлинителей разного калибра, затеплив настольную лампу и приспособив ее повыше – на превратившийся в траурный обелиск неработающий холодильник.
В тусклом свете шестидесятиваттной лампочки погорелец ползал на корячках по полу, вычленяя из общего разгрома «неподобающие» предметы и оставляя на месте невинные. Работа продвигалась к концу, когда под руку попался странный предмет, который Александр никак не ожидал здесь увидеть.
Конечно, странным этот оплавленный с одной стороны тонкостенный металлический цилиндрик, отдаленно напоминающий цоколь перегоревшей лампочки, мог показаться только постороннему человеку. Постороннему и несведущему, в отличие от хозяина, в свое время собаку съевшего на подобных штучках.
Александр долго сидел на полу, не замечая того, что пачкает домашние брюки в жирной липкой грязи пожарища, и вертел в руках фрагмент дистанционного термического детонатора, входящего в комплект снаряжения некоторых спецподразделений…

* * *

Кто бы мог подумать, что на уборку обгоревшего барахла уйдет столько времени…
– Слушай, мы уже второй день пашем, – разогнулся Геннадий, вытирая лоб и оставляя на нем полосы копоти. – А конца и края не видно. Мне казалось, что у тебя меньше… э-э-э…
– Ладно, шабаш… – Александр махнул рукой. – Все равно придется ремонтников нанимать. Пошли в кухню.
С кухни друзья начали разборку завалов, поэтому там был относительный порядок. Если не считать закопченных стен, прогоревшего пола, забитого фанерой окна и изуродованной огнем техники. Зато стол и стулья сверкали чистотой и вообще были только что куплены в близлежащем универмаге. В отделе «Садово-огордные принадлежности».
– Страховку-то скоро выплатят? – поинтересовался архивариус, разливая по бокалам минеральную воду (чай, даже заваренный в новом чайнике, все равно отдавал пожарищем).
Маркелов только безнадежно махнул рукой.
– А причину-то хоть установили? Только не говори про утюг!
– Да-а… – Про детонатор, разумеется, Иванову было знать ни к чему.
Накануне майор придирчиво обследовал из окна кухни все точки, с которых мог быть произведен выстрел. По всему выходило, что стрелок, пославший «горячий привет», мог прятаться только на чердаке расположенного напротив дома. Изрядно вымазавшись в копоти, Александр нашел даже крохотную выбоинку, которую зажигательный снаряд оставил на стене, прежде чем воспламениться. Но на чердак не полез. По всему видно, что поджог – дело рук профессионала, а профессионал следов не оставит.
Неужели все дело в рукописи? Если так, то дело не настолько безобидно, как казалось поначалу.
– Ты уснул, что ли?
– Что?.. А-а, нет. Скорее всего, возгорание произошло из-за дефекта проводки. Понимаешь, дом старый, ремонта капитального я не делал… Так, косметика. Коротнуло где-то, искры упали на пол, а там – линолеум…
– Хорошо, хоть газ не рванул.
– Это точно.
Александр долго лежал без сна и только начал задремывать, как в прихожей затрезвонил телефон. Старенький аппарат, оставшийся от прежних хозяев квартиры и вытащенный с антресолей, чтобы временно заменить погибший в огне шедевр корейской электроники, благозвучным зуммером отнюдь не обладал и способен был поднять на ноги полдома не хуже сигнала воздушной тревоги.
– Маркелов. – Майор изо всех сил старался, чтобы голос не звучал заспанным или раздраженным, – профессиональный навык. – Слушаю вас…

9

Ирина не могла найти себе места уже второй день подряд.
Десятки раз она снимала трубку телефона и поочередно набирала домашний номер Владислава и сто безделушки на полках шкафов, тупо пялясь в цветное мельтешение на экране телевизора, открывая книгу и ничего в ней не различая, кроме бестолковой пляски никак не желающих соединяться в осмысленные слова буковок, разом превратившихся в китайские иероглифы. – Или даже… Нет, я запрещаю тебе думать об этом! Он жив и ждет твоей помощи…
К вечеру второго дня ожидание стало невыносимым.
Ирина, обычно аккуратная до педантизма, швырнула в стену книгу, которую пыталась читать последние часы, соскочила с тахты и кинулась к заветному конверту, светящимся пятном выделявшемуся на темной полировке секретера.
«Пусть лучше все обернется конфузом, пусть лучше меня поднимут на смех, а Владик потом будет сердиться, но ждать я не могу…»
Лесневская порывисто надписала конверт, спрятала его в сумочку и, лишь обуваясь в прихожей, бросила взгляд на стенные часы, отражающиеся в зеркале.
Одиннадцатый час вечера! Где сейчас искать почту, которая работает так поздно? Нет, такая в Москве, безусловно, есть, и не одна, наверное, но сколько времени уйдет на ее поиски?
Ирина сняла с полки пухлый телефонный справочник и открыла на нужной странице. В глазах потемнело от обилия почтовых отделений. Где-то, среди безликих номеров, скрывалось необходимое, словно воздух, но, чтобы его найти, требовалось обзвонить несколько десятков. Адский труд…
Рука женщины легла на прохладный пластик трубки, и вдруг ее пронзила мысль, которая почему-то ранее никак не приходила в голову. Наверное, потому, что Владислав этим не воспользовался…
Гудки звучали нескончаемо долго.
«Ну сними же трубку, сними! – молила Ирина, прижимая к уху пластиковую, стилизованную под начало двадцатого столетия трубку телефона, некогда – предмета зависти знакомых, привезенного Ириниными родителями из братской Чехословакии, теперь вызывавшего в лучшем случае снисходительные улыбки: как же – ни автоответчика, ни дозвона, ни памяти на десяток номеров, ни АОНа… – Ради всего святого – сними!..»
И когда в мембране раздался спокойный приятный баритон, едва не разрыдалась от счастья, какое-то время не в силах вымолвить ни слова.
– Слушаю вас, – с некоторым раздражением повторил баритон. – Не молчите.
– Владислав… пропал… – выдохнула Ирина и все-таки разрыдалась прямо в трубку.

* * *

Мобильник Иванова долго не отвечал, и Александр уже начал терять терпение.
«Спит как сурок, архивариус! – думал он, машинально кивая в такт гудкам. – Дрыхнет без задних ног…»
Как будто в этой естественной потребности человеческого организма было нечто постыдное и как будто он сам только что не собирался улечься в постель пораньше, потому что завтра предстоял очень насыщенный день. А что вы думали? Что работник столь уважаемой организации корпит над одним лишь делом, автоматически освобождаясь от остальных? Дудки. Так может думать лишь тот, кто ничего в делах служебных не понимает. Увы, Маркелова от полудюжины других дел, среди которых были «висяки» с многолетним стажем, никто не освобождал.
Генкин сотовый уже несколько раз сбрасывал вызов, переходя на короткие гудки, но Александр, не теряя надежды, набирал номер снова и снова, моля святого, ведавшего телефонными соединениями, об одном: чтобы архивариус не отключил на ночь звук в своей дешевой «моторолле». К примеру, чтобы не будить престарелую мамашу.
В конце концов, он уже было собрался набрать номер домашнего телефона, беспокоить который Геннадий категорически запрещал («Понимаешь, мама…»), наплевав на спокойствие госпожи Ивановой, как мобильник буркнул заспанным голосом друга:
– Алло… Ты, что ль, Саш? Чего не спишь?
– Служба, Ген, служба, – ответил майор, мысленно пообещав поставить неведомому святому-телефонисту свечку, и торопливо продолжил (и так времени потеряна масса, хотя в процессе дозвона он успел одеться, выйти из квартиры и даже усесться за руль своего старенького «опеля»). – Ты, в общем, это… Одевайся и дуй по этому адресу… – Он продиктовал адрес сотниковской подруги, который с огромным трудом сумел выведать у нее сквозь рыдания и всхлипы. – Он как раз между нами будет. Ты на метро, а я тачку возьму. Пробок уже нет, поздно, так что я быстро подкачу. Если будешь первым – жди у подъезда. Если я успею раньше – тоже подожду. Ну, до…
– Погоди ты! – взвыл архивариус, похоже окончательно пробудившись. – В чем дело-то? Что за спешка такая?
– Некогда объяснять, Гена. Все на месте. До встречи.
И, не слушая вопросов, нажал «Отбой», одновременно вставляя ключ в замок зажигания.
Старый добрый немецкий драндулет, несмотря на долгую и богатую событиями биографию (Александру он достался не из первых и, как он справедливо полагал, даже не из третьих рук), никогда хозяина не подводил. Не подвел он его и на этот раз. Подвели проклятые светофоры.
Пора переходить в мигающий режим им еще не пришла, и пусть на улицах по сравнению с суматошным днем было пустынно, они по непреложному закону подлости зажигали свой красный глаз как раз тогда, как трудяге-«опелю» требовалось пересечь очередной перекресток. И хочешь не хочешь, а приходилось стоять, нервно барабаня пальцами по рулевому колесу и стараясь не мучить без толку педаль газа. В любом случае объяснение с бдительными «гибэбэдешниками» отняло бы больше времени, и рассудительный майор, даже имея в кармане более чем могутные «корочки», рисковать не собирался. Хотя очень хотелось.
И надо же: следуя все тем же законам подлости, сформулировать которые попытался лишь американец Мерфи, трехглазые поганцы приветливо замигали желтым, когда до цели оставалось всего ничего – пару кварталов. Так что к искомому подъезду стандартной брежневской «свечки» моторизованный сыщик поспел почти одновременно с пешим. Даже позже на пару минут. Чем в очередной раз и подтвердил постулат, гласящий о том, что в Москве скорость перемещения и количество лошадиных сил находятся далеко не в прямой зависимости, а в такой кривой, которую не описать никакими уравнениями, разве что сплошь состоящими из известных всем с детских лет псевдоматематических символов.
Долговязую нескладную фигуру, маячившую под фонарем, он приметил издали…

* * *

Если до сих пор ожидание было для Ирины тягостным, то сейчас оно стало просто невыносимым. Она с трудом сдерживала себя, чтобы не бросать ежесекундно взгляд на настенные часы, стрелки которых, казалось, навечно прикипели к одним и тем же цифрам. А наручные вообще от соблазна спрятала в шкаф. Терпеть бездействие более не представлялось возможным, и женщина, чтобы занять себя хоть чем-то, открыла конверт с принесенной Владиком рукописью, так ею и не заклеенный (чем черт не шутит: вдруг на почте потребуют продемонстрировать содержимое – по нынешним смутным временам предосторожность вовсе не лишняя).
Все существо интеллигентной женщины протестовало против того, чтобы читать чужие письма, но, во-первых, исписанные старческим почерком листы письмом не были (в широком смысле этого слова), а во-вторых… Черт побери! Она же не чужая Владику!
Поначалу почерк Сотникова-старшего казался Ирине трудночитаемым, но она же была врачом, привыкшим разбирать и не такие каракули в медицинских книжках, поэтому дело быстро пошло на лад. Где-то на третьей странице читалось уже практически без задержек, да и повествование затянуло ее не хуже какого-нибудь женского романа, до которых она хоть и не была великой охотницей, но все же не презирала…

* * *

Георгий Сотников долго лежал, вперив глаза в темноту, и не знал, что его разбудило. Луч света падал из-за неплотно прикрытой шторы прямо на циферблат часов, показывающих четвертый час ночи.
«Час Быка» – припомнил молодой писатель название этого промежутка времени. Ему больше нравилось «Собачья вахта». В этом крепком морском выражении, услышанном в одной из командировок на Дальний Восток, слышалось завывание колючего ветра в обледенелых снастях, грохот могучих валов за бортом, яростно матерящийся боцман Елисеич – российское воплощение Посейдона… Сотников давно собирался начать роман на морскую тему и даже придумал название – «Соленый ветер», но никак не мог выкроить время. Слишком много сил отнимал «Несгибаемый большевик» о Кирове. Георгию не раз намекали, что книгу эту очень ждут на самом верху, поэтому все остальное приходилось сдвигать на второй план. А жаль: зарисовки из жизни матросов и рыбаков так и ложились на бумагу, вырисовывалась сюжетная линия, любовь между комсомольцем Сережей, помощником капитана рыболовецкой шхуны, и пока еще аполитичной красавицей Полиной из приморского поселка… Но все это потом. После.
«Чего это я, – недовольно подумал Сотников, переворачиваясь на бок. – Ночью нужно спать, иначе весь день потом буду ползать как сонная муха. А план – десять страниц – кто за меня выполнять будет?..»
Рядом тихо посапывала, разметавшись во сне, Варя, за окном робко пробовала голос какая-то ранняя пичуга… Георгий уже начал уплывать в сонную даль, где опять били в борт волны и завывал ветер, когда в дверь тихонько постучали.
«Кого это принесла нелегкая в такой час?..»
Сотников нехотя откинул одеяло и нашарил босыми ногами растоптанные комнатные тапочки, снял со спинки стула небрежно брошенный вечером халат…
– Кто там? – спросил он шепотом, чтобы не разбудить спящую Варвару.
– Это я, Георгий Владимирович! – так же шепотом раздалось из-за двери. – Галина.
Узнав голос экономки, служившей Сотниковым уже пятый год (новое советское определение – домработница – Георгию не нравилось), мужчина почувствовал некоторое облегчение: время было неспокойное, ГПУ активно боролось с вредителями и саботажниками, а тут еще гибель «любимца партии»… Сотников не верил, что все это когда-нибудь коснется его – слишком ласков был Вождь к своему любимому писателю, – но нервно начинало колотиться сердце из-за любого неурочного звонка, позднего визита кого-нибудь из новых друзей и знакомых, «приближенных к трону»…
– Что случилось, Галина?
– К вам тут приехали, Георгий Владимирович. Вы бы вышли к гостям, а?
«Опять, наверное, Климентий притащился», – с раздражением подумал Георгий.
Не в меру общительный «первый советский офицер» немного раздражал писателя своей беспардонностью, плебейскими замашками, но что он мог поделать: попала собака в колесо – пищи, да беги… Требовалось соответствовать.
Запахнув поплотнее халат и наскоро пригладив ладонью непослушные волосы, Сотников спустился на первый этаж, в гостиную.
«Ну, дождется! – зло думал он. – Выскажу этому хаму в лицо все, чего он заслуживает…»
Ворошилов, как ему казалось, что-то знал о той самой рукописи. Или догадывался. Чем иначе объяснить то, как лебезил он – один из столпов новой Империи – перед каким-то рядовым писателишкой, заваливал подарками, осаждал визитами. И порой ловил Георгий в его глазах неподдельный страх…
Однако он ошибся: ночными гостями оказался вовсе не «первый офицер» со свитой и не кто-то из соседей по даче. За столом, в позе Наполеона после отречения, так любимой старорежимными купчиками при фотографической съемке, сидел совершенно незнакомый Георгию мужчина лет сорока в черном костюме, при галстуке. И сразу было видно, что не привык он еще к «буржуйской сбруе», не так давно сменившей френчи и гимнастерки, – ишь, как нервно крутит шеей.
«Начинающий литератор? Уполномоченный из Литсовета?.. Нет, скорее, курьер. Лицо деревенское, повадки робкие, да и папочка вон на столе лежит… Наверняка чью-то рукопись приволок на рецензию. Из колхозной жизни. Только почему ночью?»
– Чем обязан? – остановился он в нескольких шагах от посетителя, скрестив руки на груди.
– Георгий Владимирович? – обрадованно вскочил на ноги гость и зачастил, часто «окая»: – Вы уж простите, что среди ночи вас поднял, да служба такая…
«Точно, посыльный…»
– Вот, ознакомьтесь, пожалуйста! – выхватил из папки одинокий листок «курьер».
«Что-то маловато для рукописи, – принял листок из мелко подрагивающей руки Сотников, чувствуя, как сердце снова начинает частить совершенно не к месту. – Что тут у нас?..»
Он вчитался в отпечатанные на машинке строки, и ровные литеры внезапно пустились перед его глазами в пляс:
«…Сотникову Варвару Никаноровну…»

* * *

«Я смалодушничал тогда, сынок. Не первый и не последний раз в своей жизни. Слишком уж чудовищным казалось случившееся, слишком уж не укладывалось оно в мозгу. Я мог еще представить, что могут арестовать меня, – было за что, но почему Варю – мою безобидную Варю, тихую и домашнюю, нежную и ласковую? Вместо того чтобы встать на пути появившихся, как чертики из табакерки, НКВДшников, отбить свою жену, оборвать, наконец, все телефоны, я позволил увести ее – бледную и растерянную, твердя как помешанный: „Это ошибка! Это недоразумение! Наступит утро и все разрешится!..“ А потом – напился, безобразно нажрался коньяком, будто в алкогольном омуте можно было утопить свои растерянность, отчаяние и ужас.
Выпущенный мной на свободу монстр впервые ощерил зубы в лицо своему создателю…
Но ничего не разрешилось ни наутро, ни на следующий день, когда я, стряхнув с себя оцепенение, бросился в Москву, полный решимости добиться, убедить, настоять… И уткнулся в глухую стену. Все, кто еще вчера почитал за честь сидеть рядом со мной, кто заискивающе глядел мне в глаза во время банкетов и вечеринок, разом стали неприступны, перестали узнавать, сказывались больными, занятыми… „Первый офицер“ вообще исчез из Москвы, отправившись с инспекционной проверкой куда-то в Туркестан. Дмитрий Иринархович задолго до случившегося отбыл за границу с каким-то высоким поручением. А уж дотянуться до Самого не стоило даже мечтать.
Обвинения были абсурдны: что-то вроде подготовки кулацкого восстания в Подмосковье, но что тогда было не абсурдно? И кто кроме меня был виноват в этом абсурде?
Свиданий с моей ненаглядной мне конечно же, не разрешали, передачи не принимали… В сплошном кошмаре пролетели лето и осень. Немного легче стало, когда из Берлина прикатил Кавелин, занимавший сейчас какой-то высокий пост в Наркомате иностранных дел, и мне удалось с ним встретиться.
– Понимаете, Георгий Владимирович, – Дмитрий Иринархович сильно сдал за прошедшие годы. Да и то сказать – было ему тогда уже за шестьдесят, – хозяин предпочитает держать на коротком поводке всех.
– Даже меня?
– Особенно вас.
Наверное, я сильно изменился в лице, поэтому бывший жандарм поспешил меня успокоить:
– Не особенно беспокойтесь, Георгий Владимирович. Я навел справки и выяснил, что вашу жену отправили не в Воркуту или на Колыму, а в новый лагерь неподалеку от Москвы. Специально созданный для членов семей тех партийных деятелей, на кого Хозяин хочет накинуть узду.
– А что, есть и такие?
– Конечно. Да вы же сами писали об этом. Не помните?
Я действительно запамятовал… Да и вообще, в отличие от „невинных“, так сказать, своих книг, ту, первую, я помнил довольно приблизительно. Словно кто-то надиктовал мне ее текст, я как прилежный ученик записал, а потом – забыл. Ты, Владик, учился в институте, и, наверное, такое тебе знакомо. Конспекты, лекции… И чем дальше уходит она в прошлое, тем меньше остается у меня в памяти из написанного. Порой я силюсь вспомнить подробности той дьявольской книги и вместо образов вижу лишь строчки, написанные моей рукой, но будто размытые туманом. Отдельные слова можно прочесть, но все остальное скрыто пеленой забвения… А порой мне кажется, будто то, что я написал когда-то, меняется само собой без моего участия…
– Не переживайте так, – положил мне на плечо руку Кавелин. – Ей там не так уж плохо: мне удалось шепнуть кое-кому пару словечек. А через полгодика попытаемся вообще вытащить ее оттуда. Заменить лагерь ссылкой, например.
– Ссылкой?
– А что? Ссылка лучше тюрьмы…
Как бы то ни было, а зерно надежды ему удалось во мне посеять. Я воспрянул к жизни, стал бывать на людях. Даже снова принялся писать, завершил, наконец, „Несгибаемого большевика“, встреченного очень тепло. Новый 1936 год встретил довольно весело…
Но все рухнуло ранней весной».

* * *

Георгий вертел в руках официальный бланк и в сотый раз вчитывался в скупые строки, пытаясь вникнуть в их смысл. Но смысл ускользал, хотя вроде бы и был предельно ясен.
«…заключенная Сотникова (Колупаева) В. Н. скончалась 15 марта с. г. от разрыва сердца и похоронена на территории учреждения…»
Умом Сотников понимал, что эта канцелярская отписка на листке плохой сероватой бумаги никак не может быть шуткой или розыгрышем – так не шутят, – но душа отказывалась признать неизбежное.
Вари больше нет…
Дмитрий Иринархович примчался на третий день и не узнал своего подопечного, настолько тот постарел и осунулся. По паспорту писателю-орденоносцу шел тридцатый год, на деле же он выглядел гораздо старше даже своих настоящих тридцати шести. Потрясенный Кавелин дал бы ему никак не меньше пятидесяти, а то и принял бы за своего ровесника.
– Георгий Владимирович! – тряс бывший жандарм индифферентного ко всему на свете писателя, превратившегося в огромную тряпичную куклу и, казалось, таявшего на глазах. – Что случилось, то случилось! Умерших не вернуть. Я тоже в свое время потерял жену и горевал почище вашего, но, как видите, живу.
– Ваша жена тоже умерла в лагере? – поднял голову бледный и спокойный Сотников.
– Нет… – смешался Дмитрий Иринархович. – Она умерла давно. Еще до войны… В девятьсот двенадцатом.
– У нее тоже разорвалось сердце из-за предательства мужа? – продолжал допрос Георгий.
– Нет, у нее были слабые легкие… – опустил голову бывший полковник. – Я все никак не собрался вывезти мою Лизаньку в Европу на воды…
Два мужчины, два вдовца молчали до самых ранних мартовских сумерек…
После отъезда Кавелина Сотников еще долго сидел над похоронным уведомлением, и только когда где-то далеко, глухо и торжественно часы пробили полночь, словно очнулся от дремы.
Он поднялся из-за стола, аккуратно убрал казенную бумажку и, принеся из библиотеки стремянку (книг у Сотниковых было много, и они доверху заполняли полки высоченных дореволюционных еще шкафов), забрался на антресоли. Кашляя и чихая в клубах многолетней пыли – прислуга Галина особенным рвением к чистоте не отличалась, а мягкая и добрая Варя не решалась указать ей, – он долго рылся в кипах старых газет и тряпье, сложенном туда за ненадобностью, пока не добрался до небольшой, но тяжелой коробки из красного дерева, с которой и спустился вниз.
Коробка содержала подарок одного из военных – восторженного почитателя Сотниковского таланта – новенький никелированный браунинг с серебряной дарственной пластинкой, вделанной в «щечку» рукояти из слоновой кости.
«Выдающемуся пролетарскому писателю тов. Г. В. Сотникову от командарма…»
Георгий вспомнил, как тряс руку «соратника по Гражданской» плотный, бритый наголо крепыш, со звездами на петлицах и старым сабельным шрамом, наискось перечеркнувшим щеку, и улыбка, впервые за несколько дней, искривила его губы. Знал бы доблестный командарм, на какой стороне воевал в Гражданскую «пролетарский писатель». И как знать – не его ли, Сотникова, рука держала ту шашку, что едва не снесла лобастую упрямую башку? Много таких вот простых русских лиц мелькало перед ним в круговерти скоротечного сабельного боя, много чужой крови приходилось счищать с клинка и одежды, смывать с рук и лица…
Но подарок бывшего врага оказался как никогда кстати.
Георгий вынул пистолет из красного бархатного углубления и прикинул по руке. Дамская игрушка, баловство. Особенно после нагана, но, как говорится, за неимением гербовой, пишем на простой… Для задуманного вполне сгодится и это изделие бельгийских мастеров. Коробка с фирменными патронами находилась тут же – двадцать пять сверкающих кружочков, напоминающих золотые монетки под картонной крышкой. Двадцать пять, а нужен всего один.
Сотников подцепил ногтями за донышко маленький патрончик, длиной с фалангу мизинца, и вставил в выщелкнутый из рукояти пистолета магазин. Потом подумал и добавил еще три – ровно столько, сколько вмещалось. Зачем он это сделал, писатель вряд ли мог бы сказать, но за годы войны привык к тому, чтобы оружие было снаряжено полностью.
Рукоять пистолета удобно легла в руку, и Георгий задумчиво обошел стол, держа браунинг в опущенной руке. Писать предсмертную записку, становясь в ряд с другими своими «коллегами», успевшими свести счеты с жизнью раньше, не хотелось совершенно, но жанр требовал какого-то жеста. И внезапно писатель понял, что нужно сделать…
Хозяин смотрел со стены кабинета, по своему обыкновению, с хитрецой. Казалось, что еще миг, и пышные усы дрогнут, и из-под них раздастся лукавое: «А я знаю…»
«Что ты знаешь? – с ненавистью глянул в лицо со старательно убранными ретушером оспинами Сотников. – Что ты можешь знать – фантом, марионетка, нежить? Ты же плод моего больного воображения!»
Он больше не мог сдерживаться. Вскинув руку, Георгий четко, как в тире, три раза нажал на спусковой крючок и с радостью увидел, что рука, давно не державшая оружия, его не подвела: на обнажившемся под разлетевшимся вдребезги стеклом картоне зияли три пулевые пробоины – две скрыли тигриные глаза, а третья красовалась точно посреди низкого лба.
– Сгинь, призрак!
Но даже изувеченный, фантом никуда не делся и продолжал пялиться на своего создателя. Только теперь это был мертвый взгляд черепа, равнодушно взирающего на мир пустыми глазницами.
«Он сильнее меня… – подумал мужчина обреченно. – Он победил…»
Будто отдавая честь неизвестно кому, он поднял руку с пистолетом к виску и закрыл глаза. Оставалось лишь нажать на спуск, чтобы та черная сила, что вызвала из небытия чудовищ и призраков, сама вырвалась на свободу.
И лишь в последний миг Георгий передумал. Он вспомнил ротмистра Гаврюнова, разворотившего себе полчерепа из нагана, вспомнил десятки убитых пулей в голову людей, виденных им на поле боя, и рука опустилась сама собой. Не хотелось уходить из жизни в крови и разбрызганных по комнате мозгах…
Рука опустилась так, чтобы кургузый ствол с последним патроном уперся в грудь.
Надо было помолиться, но кто же молится, готовясь совершить смертный грех?
В запертые двери стучали: наверняка прислуга Галина, разбуженная посреди ночи выстрелами. А может, уже и не только она… Нередко в последние недели Георгий чувствовал чье-то настойчивое внимание к собственной персоне.
«Пропадите вы все пропадом…»
Сотников попытался вызвать из глубин памяти лицо жены, но и перед мысленным взором упрямо торчал слепой портрет Хозяина. Отчаявшись, писатель нажал на спуск.
Удар в грудь колоколом отозвался в голове, тьма со всех сторон ринулась на опрокидывающегося навзничь человека, стремительно заволакивая слетевшую с петель дверь и возникших на пороге людей. А потом и сознание померкло, захлебнувшись в неумолимой черной волне…

* * *

«Сознание вернулось ко мне внезапно, совершенно не так, как в первом моем опыте общения с Костлявой. Тогда я, помнится, плавал несколько дней в таком океане полуреальности-полукошмара, что проникни в мои видения модный сейчас Босх – новый его шедевр абсурда затмил бы все предыдущие. Возможно, тогда во всем был виноват осколок, лишь милостиво чиркнувший по моей забубенной голове, хотя мог бы снести ее под корень. Теперь же ранение никакого касательства к тому органчику, что прячется у меня под черепной коробкой, не имело.
Но тогда я ни о каком ранении еще не знал и, признаться, посчитал, будто завершил земные дела и угодил прямиком на небеса, – чересчур уж чисто, светло и бело было вокруг, а врач, поздравивший меня с возвращением в мир живых, как две капли воды походил на Господа. Разумеется, в представлении художников, расписывающих храмы Божьи. Только вместо золотого нимба на голове его была белоснежная шапочка, а породистый нос венчали пенсне в металлической оправе. Помнится, именно сей оптический прибор и заставил меня усомниться в ирреальности происходящего.
– Ну и заставили вы нас поволноваться, батенька! – приветствовал меня „вседержитель“, окруженный целым сонмом „ангелов“ обоего пола. – Я уж, грешным делом, засомневался, не впали ли вы в летаргию…
– Где я? – Вопрос был глуп, поскольку я уже понял, что свести счеты с жизнью у меня не получилось.
– Да уж, разумеется, не на том свете!
Но волновало меня совсем другое: неужели моя выходка с портретом не имела последствий? А если окружающее меня великолепие – тюремный лазарет, то как же выглядит нормальная больница для людей, не совершивших ничего криминального?
– Вы в больнице, Георгий Владимирович, – сообщил мне эскулап. – Точнее, в Центральном нейрохирургическом институте, а моя фамилия – Бурденко. Николай Нилович. Если, конечно, это вам что-нибудь говорит.
От медицины я тогда был далек, и это имя, теперь известное всем и всякому, тогда никаких ассоциаций у меня не вызывало. Хотя уже скоро все переменилось…
– Что со мной?
Врач посерьезнел:
– Увы, обрадовать вас, батенька, ничем не могу. К сожалению, перед такими ранениями, да еще застарелыми, медицина бессильна. Это ведь у вас еще с Гражданской, наверное? Вот то-то… Так что придется вам, дорогой мой, привыкать к ограниченной свободе перемещения. Но главное, что вы живы, а ноги… Живут же люди и вообще без ног!..
Медицинское светило говорило что-то еще, подбадривало меня, убеждало, а у меня в голове звучало лишь: „Застарелое ранение… с Гражданской…“ Выходит, факт моей попытки самоубийства решили скрыть? Ведь не могло же мне померещиться все это: стрельба по портрету Сталина, удар в грудь… И ранее – потеря моей Вареньки. К тому же никаких ранений, кроме того, давнего, в голову, у меня никогда не было.
Все это так меня занимало тогда, что на слова доктора об „ограниченной свободе передвижения“ я в тот момент не обратил внимания. А зря… Что такое – жить без ног, когда все на свете, вплоть до, пардон, посещения сортира, превращается в подчас неразрешимую без посторонней помощи проблему – мне вскоре пришлось узнать на собственной шкуре…
Так что Хозяин получил то, чего желал: его певчий соловей оказался в клетке. Хоть и золотой, но все равно, клетке.
Окончательно добило меня награждение орденом Ленина все за того же „Большевика“. Награждение, обставленное в присущей „Вождю всех народов“ иезуитской манере: чтобы вручить награду и поздравить меня, в больницу прибыл весь сонм „небожителей“, за исключением одного лишь Хозяина. И орден с профилем другого Вождя, привинченный к лацкану моей больничной пижамы, словно прорвал плотину отчуждения вокруг изгоя, воздвигнутую сразу после той памятной ночи. Были многочисленные и многолюдные визиты, цветы, шампанское, посиделки вокруг моего скорбного ложа, и во всех глазах снова светилось обожание: как же, если сам Вождь…
Горец снова обошел меня. И я сдался…»
Увлеченная повествованием, Ирина перевернула страницу и замерла.
Из прихожей донесся странный звук: кто-то как будто осторожно поскребся в дверь…

10

– Ну и что мы тут имеем…
«Экзаменаторы» шуршали листами, даже не поднимая глаз на Владислава. По всему было видно, что иного, чем более расширенной версии уже известного им финала, они и не ожидали. Помятый «Али-Ходжа» откровенно зевал, не стесняясь своего старшего коллеги. «Иосиф Виссарионович» тоже выглядел не лучшим образом: под глазами набрякли сизые мешки, лицо обвисло, явственно проступила сетка склеротических жилок.
Наконец хозяин поднял на стоящего с независимым видом Сотникова больные, будто у Франклина со стодолларовой купюры, глаза.
– Странный вы человек, Владислав Георгиевич, – покачал он головой. – Стоите тут, думаете, всех нас одурачили… На что вы надеетесь? На то, что сейчас сюда нагрянет спецназ, как в плохих американских боевиках? Что вас освободят, нас перестреляют или закуют в наручники, а вас под белы рученьки выведут на волю? Зря…
Влад молчал.
– Неужели вы считаете, что мы не отважимся на решительные действия в отношении вас? Ладно, вы оказались крепче, чем мы думали, – дружескую трепку от Марата выдержали. Честь вам за это и хвала. Думаете, что это все, на что мы способны? Ошибаетесь. Вы никогда не видели, как человеку отпиливают ногу? Ручаюсь, что даже не представляете всей картины. Даже на операционном столе, под наркозом, это жуткая картина…
Сотников обладал богатым воображением. Вопреки желанию, он представил слесарную ножовку, с визгом врезающуюся в сахарно-белую кость в кровоточащем разрезе, и у него тут же заныли зубы. Видение было настолько ярким, что он не смог справиться со своим лицом.
– Что, представили? – живо спросил «Али-Ходжа», увидев, как переменился в лице «экзаменуемый». – А теперь примерьте на себя.
– Примерил, – сквозь зубы буркнул Владислав. – Только много ли я вам напишу под ножовкой-то?
– Хороший вопрос! Конечно немного. Вначале в шоке. А потом, когда рана подживет, когда боль утихнет… Разве не станет жалко вторую ногу? У вас ведь их две, не правда ли? К тому же можно пилить не сразу под корень, а частями. Помните анекдот про сердобольного хозяина, который очень жалел свою собаку и поэтому хвост ей отрубил не сразу, а по кусочку? Ха-ха-ха!..
Старик присоединился к своему более молодому коллеге, и у Влада по спине мороз пробежал от их хохота.
«А ведь могут! – панически пискнул внутренний голос. – Эти очень даже могут…»
Сотников и без него знал, что здесь, среди оживших средневековых монстров, возможно все. Могут и ноги отпилить, и на кол посадить… Могут даже сварить заживо.
«Интересно, – тоскливо подумал он, – Ирина уже отправила письмо или нет. Дождусь ли я „ответа“?..»
– Но это, знаете ли, на крайний случай, – оборвал смех очкарик. – В качестве последнего довода, так сказать. А пугать вас, я думаю, – не самый продуктивный метод убеждения. На словах оно как-то не очень доходчиво получается. Вот если бы вы все увидели своими глазами, тогда…
– Можно на улице кого-нибудь взять, сюда притащить и показать наглядно, – ожил Марат, стоявший за спиной у Владислава. – Бомжа какого-нибудь или проститутку.
– Дельная мысль, – одобрил «Али-Ходжа». – Только что нашему писателю бомж? Он ведь ему не сват, не брат и не отец… Вот если бы кого поближе…
«Только не это! – похолодел мужчина. – Господи…»
– Марат, – распорядился мучитель, – помнишь, где живет телка этого… нашего уважаемого писателя?
– Конечно помню, – ухмыльнулся боевик.
– Ну так поезжай и привези ее. Давай, давай – чего встал?
– Послушайте, – подался к сидящим вожакам Влад и тут же был схвачен за плечо молодым кавказцем в кожаной куртке. – Хорошо. Я согласен изменить финал.
– Разумеется! – широко улыбнулся «Иосиф Виссарионович». – Мы и не сомневались. Но рядом с вашей пассией вдохновение будет особенно ярким.
– Не трогайте ее!
– Прекратите истерики, Владислав Георгиевич. Идите лучше поработайте. Может быть, вы успеете порадовать нас до приезда вашей подруги? Ваха, уведи его.
Онемевший Сотников был выставлен за дверь…

* * *

Кто бы мог подумать, что в этом доме такие длинные коридоры.
«Интересно, на каком мы этаже? – думал Влад, шагая куда-то и слыша сопенье конвоира за своей спиной. – Вряд ли первый: вон в конце коридора окно – никаких решеток. Хотя, возможно, бронированное стекло…»
Сотникову было немного обидно: приставили сторожить всего одного сопливого хлыща! Совсем ни во что не ставят!
На миг представилось, будто он – не он, а супермен из какого-то новомодного «спецназовского» боевика, от которых рябит в глазах, какой канал «ящика» ни включи. Вот он, слегка сутулясь и заложив руки за спину, шагает по коридору бандитского гнезда под бдительным оком автоматчика… Нет, не автоматчика, а автоматчиков. Двух. Нет, трех.
Как там это бывает? Слегка споткнулся, поворот на пятке… Бах одному ногой под дых, другому – ребром по шее, третьему – локтем в кадык…
Влад даже зажмурился, представив хруст ломающейся под рукой гортани врага.
А дальше что?
Что-что? Автомат в руки и обратно в гостиную – абреков на прицел, звонок в Службу безопасности, две машины спецназа, всеобщие поздравления, красная дорожка в Кремле, крепкие худощавые пальцы Самого, прикалывающие к лацкану пиджака орден…
– Топай, чего встал!
«Эх, размечтался… Ты автомат-то сможешь с предохранителя снять, затвор передернуть? Интеллигент…»
Владислав настолько презирал себя в этот момент, что руки сами собой потянулись за спину, хотя конвоир этого не требовал, и, чтобы перебороть стыд, он гордо вскинул голову и независимо сунул ладони в карманы.
«Что это?»
Пальцы правой руки вдруг наткнулись в кармане на что-то холодное.
«Ручка! Как она туда попала? Наверное, непроизвольно положил в карман то, что держал в руке, когда повели к главарям. Надо же – совсем ничего не помню…»
Пальцы проворно ощупывали простенькую пластиковую ручку со стальным наконечником. Удобная штука – сколь сильно ни дави, кончик не расщепится, как это часто бывает у цельнопластиковых ручек. Стальной наконечник. Острый стальной наконечник…
«Ты не сможешь, – осторожно начал внутренний голос, как всегда рассудительный и благонамеренный. – Ты даже курицы за свой век не умертвил, а когда на рыбалке потрошили пойманную рыбу, отворачивался и с трудом подавлял тошноту. Помнишь? А тут – человек. И не какой-то там, а вооруженный бандит. Он же тебя убьет! Не смей!..»
Но рука уже крепко сжала импровизированное оружие, будто кинжал.
«Куда ты побежишь? Тебя схватят! Пристрелят!»
«Ну и что с того? Пусть пристрелят на месте. Я не дам им мучить Ирку. По крайней мере – не на моих глазах… Зачем она им без меня? Может ткнуть этой ручкой себя в шею?.. Ерунда! Попасть с размаху в артерию не смогу, а на крик охранника набегут, наложат повязку… И привезут Ирку. Нет…»
За те секунды, пока в не слишком адекватном после сотрясения мозгу Сотникова длился этот диалог двух сторон его «эго», конвоир с подконвойным успели пройти несколько метров. Еще минута – и будет поздно.
«Как у них там получается споткнуться на ровном месте… – думал Владислав. – Все равно не получится… А-а-а!..»
– Послушайте!.. – полуобернулся он к кавказцу, приостанавливаясь.
– Чего тебе? – буркнул тот, не делая даже движения, чтобы выхватить оружие: «Чего суетиться с этим старым слизняком? – так и читалось на смуглой горбоносой физиономии. – Я его голыми руками задавлю!»
«Только бы не зацепилась…»
Рука с зажатым в ней стилом метнулась снизу вверх, но бандит обладал хорошей реакцией и мгновенно уклонился. «Клинок» угодил бы в лучшем случае в щеку, и Влад чуть подправил удар…
– А-а-а-а!!! – взвыл конвоир, хватаясь обеими руками за торчащий из-под кустистой вороной брови пластиковый стержень. – А-а-а-а, с…!
Стараясь не «поплыть» от вида ручьем хлещущей сквозь пальцы раненого крови, Владислав повернулся и ринулся к окну. Он бежал так, как никогда не бегал в своей жизни. Бежал, будто за окном была не темная пустота, а дорога к свободе. Хотя, наверное, в его случае это и была самая настоящая свобода.
– Стой!!! – взвыли позади. Похоже, кавказец и будучи ранен не забывал о долге. – Стой! Стрелять буду!..
Где-то хлопнула дверь, кто-то что-то крикнул, но Владу уже было все равно. Он достиг своей цели и, внутренне обмерев на мгновение, что окно может все-таки быть бронированным, инстинктивно прикрыв лицо рукавом, прыгнул прямо через стекло…
Свобода пришла вместе с острой болью в порезанном осколками теле, прохладными объятьями ночного воздуха и облаком одуряющих ароматов спящего сада.
Пришла, чтобы ударом сердца спустя принять в свои каменно-жесткие объятья…
А что? Свобода не всегда ласкова к нам…

* * *

Марат остановил джип возле подъезда и привычно оценил обстановку.
Надо было, конечно, взять пару парней, но все деликатные поручения эфенди он привык выполнять в одиночку. Тем более, сейчас требуется не научить уму-разуму шайку отморозков, сующую рога в чужой бизнес, а всего лишь привезти в «офис» молодую телку. Ее и силой тащить не придется. Стоит только намекнуть, что ее ненаглядному там с минуты на минуту отрежут кое-что, – сама пойдет. Побежит, как миленькая.
Ну и зачем тут подручные, скажите на милость? Только светиться лишний раз. Одно дело, когда в джипе сидит «влюбленная» парочка, а совсем другое – одна русская девица с несколькими «лицами кавказской национальности». Первый же мент прискребется, а разбрасывать направо и налево баксы Марат Затоев не любил. Слишком дорого они достаются, эти баксы, чтобы ими швыряться.
Внимательное сканирование темного пустынного двора ничего подозрительного не выявило. Полтора десятка дремлющих автомобилей, два кота, выясняющих на повышенных тонах отношения в углу двора… Чисто.
Боевик осторожно прикрыл дверь автомобиля, но на сигнализацию ставить не стал: делов-то на пять минут, самое большое – на десять, а, не дай аллах, придется тащить упирающуюся девицу – лишняя помеха ни к чему. Лифтом он тоже пренебрег. Не любил он эти шумные штуки. Сотня же другая ступенек для привычного к кручам горца – ерунда.
Особенно его порадовала темнота на лестничной площадке перед нужной дверью. Лишняя гарантия, что не найдется любопытная старушенция, обожающая дежурить у дверного глазка.
Марат знал, что люди становятся гораздо более сговорчивыми, если перед ними предстать не после долгих переговоров через запертую дверь, а прямо так – без стука и звонков. По-свойски. Сидит человек перед телевизором, ни о чем таком не думает, считая себя в полной безопасности за стальной дверью, запертой на надежный замок, а ты возникаешь у него за спиной, будто чертик из табакерки. Сюрпрайз! Ну, далее – по обстоятельствам. Либо удавку на шею, либо вежливое приглашение пройтись по свежему воздуху, подышать…
Все это кавказец думал, ловко подбирая отмычки к простеньким типовым замочкам, предстающим неприступными только в рекламных проспектах и велеречивых объяснениях продавцов-жуликов. На оба у него ушло секунд сорок – сорок пять, не более. Да он уже и проделывал это один раз, когда, получив от эфенди задание «присмотреться к подстилке этого писаки», решил провести дело обстоятельно и наведался на квартиру в отсутствие хозяйки. Мало ли, а вдруг пригодится? И словно в воду глядел.
Не скрипнув ни единой половицей (какие половицы, понимаешь? Плитка на полу!), сгустком ночного мрака он просочился в прихожую. На пороге лежал тусклый отсвет падающего из кухни света.
«Не спит… Что же – это только на руку: не будет визжать спросонок и в обморок падать…»
Бесшумно, словно и впрямь порождение ночного кошмара, Марат сделал несколько шагов…
И не успел среагировать на движение другой тени, неожиданно выросшей сбоку…

11

Ирина на цыпочках подошла к двери и прислушалась.
С лестничной площадки не доносилось ни звука, в дверном глазке царила чернота, не нарушаемая ни единым бликом. Можно было подумать, что осторожный стук в дверь ей послышался.
Покачав головой, она совсем было собралась вернуться в комнату, как стук повторился. Такой же осторожный, разве что чуть громче. Или это ей показалось из-за того, что теперь ее не отделяло от двери и метра?
«Открывать или нет? – в смятении думала женщина, напрягая слух изо всех сил. – Вдруг там бандиты, что похитили Влада? А если не открыть, то как?..»
– Кто там? – решилась она, наконец.
– Моя фамилия Маркелов, – так же приглушенно раздалось снаружи. – Я по вашему звонку. Откройте, пожалуйста.
Лесневская нерешительно протянула руку к замку.
«Что я делаю?» – пронеслось в мозгу, но пальцы уже поворачивали колесико замка.
Сердце пропустило удар, когда в узкой щели приоткрывшейся двери появилась смутно различимая в темноте фигура. Подсвеченное снизу узким пучком света лицо из-за резких, непривычных теней казалось маской демона, выходца с того света… Женщина ахнула и подалась назад.
– У вас света на площадке нет, – извиняющимся тоном пробормотал «демон», опуская руку с тонким, вроде карандаша, но необычно сильным фонариком и превращаясь в обычного человека. – Меня зовут Александром.
– А это кто? – Из-за плеча назвавшегося Александром пришельца показался еще кто-то.
– Это мой коллега, – успокоил хозяйку Маркелов. – Не бойтесь, пожалуйста.
Глубокий баритон гостя обволакивал, действовал успокаивающе, лишал воли. Не говоря ни слова, Ирина посторонилась, пропуская «работников архива» внутрь. Она обладала тонким обонянием, и ей почудилось, что от гостей пахнуло чем-то едва различимым, но очень странным – вроде бы горелым. Словно мужчины долго сидели у костра или тушили пожар.
«Ты еще запах серы себе представь! – одернула она себя. – Тоже мне фантазерка! Поначиталась мистики…»
– Проходите, пожалуйста, – сделала приглашающий жест рукой женщина: выходцы с того света или с этого – приличий еще никто не отменил. – Вот сюда, на кухню.
– Итак, – начал Маркелов, когда гости и хозяйка чинно расселись вокруг стола. – Вы, как я вижу, уже успокоились и, вероятно, сможете внятно объяснить причину, по которой подняли меня с постели среди ночи.
– Вот, – коротко сказала Ирина, выкладывая перед гостем (она сразу распознала в Маркелове главного) тяжелый пакет.
– Что это?
– Это рукопись Владикова отца. – Гости молча переглянулись. – Неоконченная… Владика из-за нее похитили…
Женщина больше не могла сдерживать слез, и они хлынули из ее глаз неудержимым потоком.
– Э-э! Успокойтесь, пожалуйста! – всполошился Александр. – Может быть, вам воды дать?..
Он прожег взглядом Геннадия, завороженно, по миллиметру, тянущего руки к заветному пакету, содержащему ответы на все вопросы, и, вскочив, наполнил первую попавшуюся под руку посудину – фарфоровую кофейную кружку с логотипом известной фармацевтической компании на боку – водой из-под крана. Но женщина, благодарно глянувшая на него сквозь слезы, снова зашлась в рыданиях, стоило ее пальцам коснуться сосуда.
– Это… – выдавила она в перерыве между всхлипами, – Владикова любимая… Он всегда из нее пил…
Затянувшаяся прелюдия уже начинала раздражать майора, и он всерьез подумывал перейти к решительным мерам: пара оплеух, как он слышал, – радикальное, но весьма действенное средство от истерик, как из прихожей раздался тихий скрежет металла по металлу. Будто кто-то пытался осторожно вставить ключ в замочную скважину, но то ли не попадал в темноте, то ли ключей у него было много и выбрать нужный не удавалось.
– Вы никого не ждете? – одними губами спросил Маркелов, обежав глазами обоих собеседников, ставших вдруг удивительно похожими – одинаково округлившиеся глаза, полуоткрытые рты, – и, получив в ответ энергичное мотание головой, причем опять же от обоих, сам удовлетворенно кивнул и выскользнул из-за стола.
– Сидите тихо! – почти беззвучно шепнул он, скрываясь в темной прихожей.
И вовремя: неведомый ночной гость, похоже, нашел на своей связке нужный ключ…

* * *

– Жить будет, – констатировал Александр, сноровисто опустошая карманы лежащего ничком незнакомца, запястья которого были стянуты за спиной узенькой, несерьезной на вид белой ленточкой. – Это, случайно, не ваш знакомый, Ирина Евгеньевна? Забежал, так сказать, на огонек, а я его того…
Женщина, бледная как полотно, отрицательно помотала головой.
– А это надежно? – вздрогнул Геннадий, увидев, как в руках друга, будто у фокусника, извлекающего из черного цилиндра букеты цветов, голубей и даже живого кролика, появились последовательно: что-то похожее на связку ключей, широкий и короткий нож, опасный даже на неискушенный взгляд, пистолет с навернутым на ствол толстеньким цилиндром, две деревяшки, обернутые проволокой, норовящей развернуться как пружина…
– Это? – ткнул Маркелов пальцем в белую ленточку. – Это надежно. Более чем. Наши американские заклятые друзья давно приняли на вооружение. Порвать ее невозможно, а освободиться из наручников гораздо проще, чем от такой вот вязки.
– Вы ведь не из архива? – выпалила вдруг Ирина, до этого молча следившая за манипуляциями майора.
– Почему?
– Архивариусы так не умеют.
– Ну, это вы зря. НАШИ архивариусы много что умеют.
– И все равно.
– Гена, – повернулся Александр к Иванову, увлеченно разглядывающему деревяшки с проволокой, поворачивая так и эдак. – Прекрати баловаться с удавкой и покажи даме удостоверение.
– С чем? – выронил из рук тут же раскрутившуюся струну архивариус.
– С удавкой. – Офицер поднял с пола удавку, перекинул так, чтобы упругая струна сложилась петлей, затянул на воображаемой шее и аккуратно смотал, как было.
Геннадий побледнел, вытер вспотевшие ладони о джинсы и зашарил по карманам в поисках своего архивного пропуска.
– Вот! – сунул он в руки женщине видавшую виды книжицу.
– А ваш? – Лесневская, после пристального изучения, вернула документ Иванову и посмотрела на Александра с таким выражением, с которым смотрят в автобусах билетные контролеры.
– А я, извините, дома забыл, – развел руками майор, поднимаясь на ноги и отряхивая брюки. – У вас, случайно, пакета не найдется, все это добро сложить? Чтобы лишних отпечатков пальцев тут не появилось, – счел нужным пояснить он в ответ на немой вопрос.
– А мои… на этом самом? – забеспокоился Иванов.
– А твои я уже стер, – улыбнулся Александр. – И свои заодно.
– Кто вы такие? – Ирина никак не могла успокоиться, со страхом глядя на лежащего у ее ног без признаков жизни ночного пришельца.
– Вопросы будем задавать потом, – мягко сказал Маркелов. – А пока, насколько я понимаю, у нас с вами иная задача… Не соблаговолили бы вы с Геннадием выйти на пять минут? Мне тут нужно кое о чем поговорить с нашим новым знакомым.
– Вы будете его пытать?
– Вот еще! – возмутился майор. – Просто задам пару вопросов и надеюсь, что ваш гость любезно на них ответит… Так ведь? Ответите? – громко спросил Александр, заметив, что «пришелец» уже в сознании и пытается оценить обстановку, не особенно этот факт афишируя.
Лежащий понял, что его раскусили, и что-то буркнул себе под нос, но офицер обладал феноменальным слухом.
– А вот это – зря. Тут ведь дама… Что с того, что она по-чеченски не понимает? В гостях нужно быть вежливым… Гена, займи пока чем-нибудь нашу уважаемую хозяйку. Рукопись почитайте, что ли… Вслух. И погромче.
Иванов неловко обнял нетвердо держащуюся на ногах после всех переживаний женщину за плечи и увел в комнаты. Александр дождался, пока их шаги стихнут, а потом поднял с пола спеленатого по рукам и ногам горца и бережно прислонил его к стене в сидячем положении.
– Ну что, дружок, – ласково улыбнулся он в непроницаемое, как у индейца, лицо убийцы. – Поговорим с глазу на глаз?
– Я тебе ничего не скажу, легавый, – прошипел сквозь зубы Марат. – Можешь на куски резать. Да только кишка у тебя тонка…
– Зачем же на куски? – удивился Маркелов, вынимая из внутреннего кармана пиджака плоскую темно-зеленую коробочку. – Мы люди аккуратные… Да и ошибся ты – я не из милиции. Так что извини…
Он вынул рулон широкого строительного скотча из пакета с добром, отобранным у пленника, и заклеил ему рот, не обращая внимания на яростное сопротивление.
– Кивнешь, когда будешь готов, – деловито сказал он, извлекая из коробочки миниатюрный шприц-тюбик. – Только не дергайся, не надо. Иглу еще сломаю, повторить придется…
Лицо боевика уже не напоминало индейскую маску: расширившимися до предела глазами он неотрывно следил за тем, как офицер закатывает ему рукав куртки и снимает с хищного жала шприца предохранительный колпачок…

* * *

– Все равно, нужно было взять ее с собой!
Геннадий твердил и твердил это с того самого момента, когда мужчины уселись в «трофейный» внедорожник. И не действовали на него никакие доводы Маркелова, что убийца надежно стреножен, что через полчаса в квартире Лесневской будут «ребятишки» Володьки Шацкого и вообще…
– Я и тебя-то зря взял, – взорвался он. – Сидишь тут, гундишь… Хочешь, приторможу вон у ларька и топай назад, защищай. Пока недалеко отъехали.
Сказать, что он был взвинчен, значило не сказать ничего. Несанкционированный допрос с применением спецсредств – за это в конторе по головке не погладят. И что с того, что вколол он «ночному гостю» безобидное обезболивающее, всего лишь чуть-чуть затуманившее тому сознание. Если дойдет до расследования – трясти будут по полной программе: методики-то он применил самые настоящие.
«А все-таки, – подумал он с неожиданным в данной ситуации удовлетворением. – Самовнушение – великая штука. Хоть в это и не все верят…»
Александр вспомнил закатившиеся глаза боевика, смертельную бледность, разлившуюся по его лицу, покрытому липким потом, едва шевелящиеся синеватые губы… Игравший всерьез преступник ни на миг не усомнился, что с ним тоже играют по всем правилам, а пластиковый шприц – всего лишь заменитель иголок под ногти и лезвия ножа, рисующего на коже глубокие кровоточащие узоры. Уж он-то в подобном случае откинул бы гуманизм подальше. И применил бы не безвредное плацебо, а самое что ни на есть действенное средство. Цель оправдывает средства, понимаешь.
Но как бы то ни было, а майор теперь знал, с кем имеет дело, и понимал, что промедление – смерти подобно. Смерти полузнакомого наследника Классика или же – его жизни, но смерти всего остального. И тут уж гуманизму не было места: при таких высоких ставках часок, проведенный перепуганной женщиной в обществе обезвреженного убийцы, в расчет можно не принимать…
– Черт побери! – вырвалось у него невольно, когда с обочины в свет фар зеленым флюоресцентным пятном шагнул инспектор ДПС с требовательно протянутым жезлом…

* * *

– На куски порежу, кишки на кулак намотаю…
Приглушенный свет, монотонные угрозы пленного боевика, общее переутомление рождали в мозгу измученной женщины уверенность, что все окружающее ей только кажется или видится в ночном кошмаре. Что все это – игра утомленного разума, порождение предыдущих бессонных ночей. И не было на самом деле никакого ночного визита и вообще треволнений последних дней, а она сама лежит в своей постели, а через секунду откроет глаза, встанет и пройдет в кухню, чтобы принять таблетку, запить ее стаканом кипяченой воды, снова лечь и заснуть уже без сновидений.
Наверное, она временами действительно выпадала из реальности, потому что сквозь привычные стены и силуэт сидящего на полу человека в черном начинали проступать совсем посторонние образы: люди, которых здесь вообще не могло быть, пейзажи и даже обрывки каких-то сюжетов… И возвращала ее в привычный мир лишь тяжесть пистолета, зажатого в озябших, несмотря на летнюю ночь за окном, ладонях.
– Умеете пользоваться? – спросил на прощание странный архивариус, вручая ей отобранный у бандита «ствол», и она почему-то утвердительно кивнула головой, хотя до сего момента держала в руках оружие всего дважды.
Теперь пистолет, слишком тяжелый для женских рук, упертый рукоятью в стол, глядел своим длинным стволом в голову пленного, заставляя того нервничать. Ведь неизвестно, что придет в голову белобрысой издерганной дурочке, то и дело клюющей носом, но тут же вскидывающейся, чтобы, похлопав глазами пару минут, снова провалиться в дрему. А указательные пальцы обеих рук, между прочим, лежат на спусковом крючке… Но остановиться все равно не мог: он был унижен, оскорблен, а такие оскорбления смываются только кровью.
– И тебя прирежу, и дружка твоего… Ему и так уже ноги отрезали – сидит, как папашка его в кресле, и строчит, строчит, строчит… А как не нужен станет, его – по горлу и в реку. И тебя рядом… Только сперва человек двадцать с тобой потешатся…
– Замолчи… – с трудом разлепила пересохшие губы Ирина: стеклянный кувшин с водой стоял рядом – только руку протяни, но она была твердо уверена, что стоит лишь на мгновение отвести пистолет в сторону, как бандит легко порвет несерьезные пластиковые веревочки, стягивающие его запястья и щиколотки. – Сейчас за тобой приедут…
– Ха! Приедут! – осклабился боевик. – Да у нас все легавые и конторские на подсосе. Приедут, чтобы мне ручки развязать да извиниться. А потом нас с тобой один на один оставят. И уж тогда…
– Ты все врешь.
– Вру? Да я слышал, кому твой новый хахаль звонил. Я это…
Голова бандита внезапно дернулась, как от пощечины, и взорвалась кровавым гейзером, забрызгав темной жижей все вокруг.
Ирина со студенческих лет весьма терпимо относилась к крови и всему, связанному со смертью, но когда какой-то мягкий влажный ошметок, показавшийся горячим, с силой врезался ей в щеку и сполз, оставляя мокрый след, вниз, в голове у нее помутилось. Она с трудом перевела взгляд с содрогающегося в агонии «пришельца», обильно заливающего все вокруг черной кровью, хлещущей из развороченного черепа, на пистолет, стиснутый в руках так, что побелели костяшки пальцев.
«Это не я… Не может быть… Я не…»
И темные волны благословенного забытья сомкнулись над ее головой…

12

«Я умер?..»
Владислав не видел ничего: со всех сторон его обступала темнота, плотная, как будто осязаемая. И тишина.
И он ничего не чувствовал: ни боли от недавних побоев, ничего. Даже собственного тела. Ведь как гласит меткая поговорка: «Если тебе минуло сорок и у тебя поутру нигде не болит – значит, ты умер». А сорок Сотникову-младшему минуло давным-давно, и возраст то и дело напоминал то ломотой в суставах, то ноющей болью под ложечкой, то колотьем в боку.
А сейчас не болело нигде.
«Вот и все, – грустно подумал мужчина, паря в абсолютной тьме в пространстве без верха и низа, холода и жара. – Я умер…»
Странное дело: он был не столько расстроен завершением своего жизненного пути – не слишком-то выдающегося, что таить, – сколько разочарован обыденностью перехода. Крестившийся в горячечные «перестроечные» годы по всеобщему поветрию, исполняющий с горем пополам православные обряды и считающий себя верующим человеком, Владислав в душе все равно оставался материалистом – слишком уж прочно утвердилось богоборчество в душах советских людей. А тут – ни ангелов, ни чертей, ни светящегося коридора, ни геенны огненной… Как не разочароваться, когда оказывается верным все то, в чем убеждали столько лет очкастые всезнайки с экрана телевизора, учителя в школе и лекторы общества «Знание»!
«Неужели это все? Неужели теперь ЭТО будет вечно?.. Не хочу!!!..»
Неприятие черного безмолвия было таким горячим, что огненная волна прошла по всему недвижному и бесчувственному телу, темнота не выдержала и дала трещину, обрушив на обомлевшего человека лавину боли, света и звуков, слившихся в дикую какофонию…

* * *

– Очнулся…
Али-Ходжа и Эфенди склонились над лежащим в кровати человеком, спеленатым бинтами будто мумия.
– Ну и чего вы добились этим, Владислав Георгиевич? – грустно и устало спросил «Иосиф Виссарионович», укоризненно качая головой. – Чтобы лишить себя жизни гарантированно, нужно прыгать не со второго этажа, а как минимум с пятого. А лучше – с десятого.
Правую руку дернуло внезапной болью, резкой и невыносимой на фоне той, глухой и нудной, что терзала тело, и Владислав застонал сквозь стиснутые до хруста зубы.
– Правая рука действует, – как ни в чем не бывало выпрямился врач, ввинчивая иглу в рукоять неврологического молоточка. – За левую не поручусь, но правая – во вполне рабочем состоянии.
– Отлично! – улыбнулся Али-Ходжа, сверкая очками. – Значит, сможет писать. А ноги… Ноги ему ни к чему. Жил же его отец семьдесят лет без ног.
«Без ног? – подумал Сотников. – Почему без ног?..»
Память услужливо вынесла из своих мутных глубин раздирающую тело боль, слившуюся со страшным ударом… Перелом ног? Позвоночника? «Сможет писать…» Неужели они надеются, что он будет для них писать?
– Сколько времени вам потребуется, чтобы привести его в норму? – деловито спросил старик.
– Сколько? – пожал плечами медик. – Несколько дней, как минимум… Да и после. Насколько я понимаю, он вам нужен готовым к сотрудничеству. А этого добиться непросто…
– Ну, это уже не ваше дело, уважаемый. У нас есть методы, чтобы изменить его отношение к нам.
– Что-то Марат задерживается, – озабоченно сообщил кто-то невидимый впаянному в подушки Владиславу. – И мобильник не берет… Может, проблемы у него?
– У Марата? Не мелите ерунды. С минуты на минуту появится. И аргумент наш привезет.
«Что за аргумент? – запаниковал Сотников. – Ирина?.. Они не посмеют!..»
Руку снова кольнуло, на этот раз почти не больно, и вскоре волна безразличия затопила сознание. Раненый мужчина перестал вслушиваться в разговоры окружающих его людей, балансируя на грани забытья. От сползания в нирвану его удерживала лишь затаившаяся где-то на краю восприятия тревога за любимую женщину…
Резким диссонансом происходящему зазвучала веселенькая мелодия из популярного детского мультика.
– Подъезжает, – удовлетворенно сообщил кто-то.
– Марат никогда не подводил.
Владислав безучастно смотрел в потолок. Его никак не занимала поднявшаяся вдруг суматоха, крики, глухие выстрелы, доносящиеся в комнату снаружи.
«Сейчас все выяснится… – сверлила одурманенный мозг мысль. – Сейчас все выяснится…»
Что выяснится, он вряд ли смог бы себе сказать. Память зияла дырами, и дыры эти ширились все больше и больше, сливаясь в прорехи и целые пропасти. Упрямо держались лишь какие-то крохи, нити, лоскутки, постепенно сдающие свои позиции.
Поэтому, когда в поле зрения вплыла чья-то круглая, как футбольный мяч, голова, Владислав ничему не удивился.
– Владислав Георгиевич? – улыбнулся незнакомец. – Будем знакомы…

* * *

Дорога к воротам обнесенного высоким глухим забором уединенного загородного особняка шла слегка под уклон, и Александр, чтобы не поднимать излишнего шума, выключил двигатель и пустил джип «накатом», остановив его метрах в десяти от цели. Ночь давно перевалила середину, близилось утро, и крыши окрестных зданий четко вырисовывались на фоне светлеющего неба. Тишину нарушала лишь лениво взбрехивающаяся где-то далеко, на пределе слышимости, собака.
– Чертов гаишник, – ругнулся Маркелов, проверяя вынутый из наплечной кобуры пистолет. – На час ведь, зараза, задержал… Но все, похоже, тихо. Спят наши мазурики и ничего не подозревают.
– А гонец их? – спросил Геннадий, которому проверять было нечего, поэтому он нервно протирал очки. – Думаешь, его отсутствие в течение этого часа их не насторожило?
– Ничего, скоро узнаем. Подъедет Володька со своими гавриками, и узнаем…
– А их тоже что-то не видать.
– Ну, это ведь не минутное дело… – Александр уже трижды набирал номер Шацкого, но тот непременно оказывался «временно недоступен». – Может быть, тоже на гаишников нарвались, – пошутил он. – Ждем.
Иванов вздохнул и нахохлился, готовясь к ожиданию.
Небо понемногу светлело.
– Слушай, – пробормотал он, мужественно борясь с зевотой. – А что, ворота тут на ночь запирать не принято?
– Ты о чем? – Майор прищурился сквозь тонированное стекло и, яростно чертыхнувшись про себя, нашарил ручку двери. – Сидишь здесь и не рыпаешься, понял?
– Саш!..
– Никаких «Саш». Тебя закрыть в машине, что ли? Как маленького?..
С пистолетом в руке, Маркелов вдоль забора подобрался к приоткрытым воротам и осторожно заглянул во двор.
– Что там? – услышал он лихорадочный шепот за спиной и чуть не подпрыгнул от неожиданности: слова «дисциплина» в Генкином лексиконе, видимо, не содержалось.
«Ну, гад… – бессильно подумал он. – Ну, гад…»
Заниматься водворением сподвижника на место уже не было времени: из-за колеса косо припаркованного во дворе джипа торчали чьи-то ноги…

* * *

– Похоже, мы опоздали…
Даже Маркелову, видавшему смерть не только с экрана телевизора, в этой гигантской мертвецкой было не по себе, а уж об архивисте не стоит и говорить. На нем просто не было лица, и Александр безуспешно силился оторвать от своего плеча его судорожно стиснутые пальцы.
А смерть была повсюду.
Мертвецы сидели, прислонясь к стенам и бортам автомобилей, и лежали, ничком и навзничь, кучками и поодиночке… Но у обитателей этого застывшего царства были две общие черты: во-первых, все до одного убитые были вооружены – мертвые руки сжимали пистолеты и автоматы, как у воинов древности, призванных сопровождать своих кровожадных правителей на тот свет, – мечи, луки и копья… И, во-вторых, среди мертвецов не было ни одного блондина или шатена – сплошь коротко стриженные смуглые брюнеты, большей частью усатые и бородатые, на худой конец – небритые.
Осторожно ступая среди густых и липких луж, обильно пятнающих двор, и почти таща на себе обессилевшего от ужаса друга, майор в конце концов добрался до лестницы, ведущей в дом. На пороге распахнутой двери, головой на мраморных ступенях, скользких от струившейся по ним, а теперь загустевшей крови, валялся могучего телосложения человек в некогда белом костюме. Маркелов мимолетно подумал, что придется повозиться с его опознанием, поскольку затылок трупа был разворочен выходным отверстием выстрела в упор, а что стало с лицом – оставалось лишь догадываться. Тут он вынужден был остановиться и поддержать скрученного жестоким рвотным спазмом Иванова. Вид мозгов, обильно размазанных под ногами, сразил бы и более привычного человека, поэтому беднягу оставалось лишь пожалеть.
– Может быть, останешься здесь? – участливо спросил Александр, когда архивариус, мучительно икая и кашляя, с горем пополам распрямился и стал способен самостоятельно держаться за золоченые перила.
– Н-н-нет… – простонал страдалец, и его снова переломило пополам.
– На, съешь вот это, – майор с трудом пропихнул в перемазанный рот друга таблетку из своих неиссякаемых запасов. – Разжуй и проглоти. Извини – запить нечем. Но должно подействовать.
Вторую, морщась от пряной горечи, он сжевал сам – давненько не приходилось видеть подобного – и с удовлетворением отметил, что спутник несколько оправился и даже начал проявлять утерянный было напрочь интерес к окружающему. Даже умудрился не вляпаться в красное, обильно струящееся по ступеням, а довольно ловко переступил на сухое место. Едва не опрокинувшись через перила с двухметровой высоты при этом.
– Оклемался?
Геннадий мелко покивал, зажимая свободной ладонью рот.
– Ну и хорошо. Только держись сзади, пожалуйста…
Парочка вступила под «гостеприимные» своды.
Здесь, против ожидания, было пустынно – весь ужас остался во дворе и на лестнице, словно толстяк в белом оказался последним рубежом обороны, сломленным нападающими… Или нападающим: по дорогому паркету прихожей в глубь дома вел одинокий кровавый след. А вот здесь неизвестный «терминатор» брезгливо отер окровавленные подошвы о раскинувшуюся по полу шкуру белого медведя, и следы пропали совсем. Теперь он мог быть где угодно, и Александр удвоил внимание.
«Неужели в игру вступил кто-то еще? – размышлял майор, сканируя окружающее, будто автомат. – Не хотелось бы встретиться с этим ниндзя один на один, да еще с такой обузой… – Он в очередной раз попытался отцепить от пиджака клещом вцепившегося архивариуса, никак не желающего выходить из ступора. – Ребятишки-то, похоже, у этого Эфенди были не самого последнего разбора… А он их – одной левой… Куда же этот Шацкий подевался?..»
Он неловко, одной рукой, к тому же скованной висящим на ней грузом, набрал заветный номер, чтобы еще раз услышать ожидаемое «абонент временно недоступен».
Последний труп обнаружился в коридоре, ведущем вглубь дома: лысоватый субтильный мужчина свернулся в тугой узел, словно вратарь, чудом поймавший мяч на самой линии ворот. Крови вокруг него не было, и покойник выглядел вполне пристойно. Майор сделал шаг и чертыхнулся: под ногой Иванова что-то отчетливо хрустнуло.
– Осторожней не можешь?
– Да тут на полу что-то… – едва не плача пробормотал Геннадий, впервые отцепляясь от своего поводыря, чтобы поднять с пола раздавленную вещицу. – Очки…
– Ничего не трогай! – Маркелов снова вытащил телефон, но набрать номер не успел…

* * *

Ирина пришла в себя от солнечного луча, упавшего ей на лицо. Все тело затекло от долгого неудобного сидения.
«Что это со мной? – мучительно пыталась понять причину столь экстремального пробуждения женщина. – Почему шторы не задернуты? Почему я не в постели, в конце концов?..»
Она попыталась откинуть волосы, падающие на глаза, но запястье руки дернуло что-то жесткое, неподатливое…
Несколько минут Лесневская тупо глядела на дужку наручников, надежно прикрепивших ее к батарее отопления, слава богу отключенной по летней поре.
К ЕЕ батарее, на ЕЕ кухне…
И только после этого в мозгу ослепительной вспышкой полыхнули события минувшей ночи.
«Чего же я сижу? – всполошилась женщина. – Нужно позвонить в милицию!.. Где телефон?..»
Но телефон был в прихожей, а наручники якорем держали на месте.
«Нужно как-то освободиться…»
Взгляд скользнул по кухонным шкафчикам, плите, раковине…
И остановился на оскаленном мертвом лице человека, сидящего напротив на полу. Даже не на лице, а на бесформенном черном месиве, начинавшемся сразу над кустистыми бровями.
На темно-бурых потеках на кафельной стене…
На присохших к плитке рыжеватых кусочках…
Затылок Ирины стукнулся о стену, и она снова полетела в черную бездну забытья…

13

– Не трудись, Саша, я уже тут.
Шацкий стоял в конце коридора, расслабленно опершись плечом на стену и покачивая на ладони пистолет с длинным глушителем. Лицо его было невозмутимым, на губах играла легкая усмешка.
– Так ты успел? Давно ты тут? Что тут произошло?..
– Много вопросов, Саша. Ты, кажется, приехал сюда ради одного человека?
– Ну да… – Маркелов на миг растерялся: трупы, смерть и вдруг – невинные спокойные вопросы… – Сотников Владислав Георгиевич…
– Пойдемте. – Шацкий повернулся, глянул через плечо и игриво поманил друзей пальцем свободной руки: пистолет он так и не убрал. – Не задерживайтесь.
Следуя в нескольких шагах за странным гидом, майор и архивариус поднялись на второй этаж.
– Ох!.. – Маркелов переступил через лежащего на ступенях ничком человека, но его спутник сослепу наступил на безвольную мягкую ладонь, услышал под ногой явственный хруст пальцев и едва не сверзился вниз по ступеням. Только в последний момент Александр сумел удержать за воротник уже потерявшего равновесие друга, бледного в синеву и балансирующего на грани обморока.
– Чего вы копаетесь? – недовольно глянул на них проводник.
Поперек коридора навзничь лежал еще один незнакомец в распахнутом на груди белом халате. Ковролин хорошо впитывал жидкости, и теперь темно-зеленое покрытие лишь чуть-чуть потемнело вокруг трупа. А красное пятнышко на белоснежном лацкане могло сойти за орденскую розетку.
– Как у ордена почетного легиона, не правда ли? – походя ткнул длинным стволом пистолета в грудь мертвеца Шацкий. – Меткий выстрел, а?
– А врача-то за что? – пробормотал за спиной у майора Иванов. – Он-то чем мог угрожать…
– Для коллекции, – белозубо ухмыльнулся Шацкий, гостеприимно распахивая дверь: – Прошу!
Сотников-младший лежал в огромной постели, утопая в белых простынях настолько, что Маркелов разглядел на смятой подушке восковое, словно у мумии, лицо не сразу. Зато сразу узнал – настолько сын походил на портрет отца из старой книги. Даже желтоватый оттенок лица напоминал выцветшую сепию старинной фотографии.
– Он мертвый? – тронул друга за рукав Геннадий.
Тот только пожал плечами: наметанный взгляд уже отметил аппаратуру жизнеобеспечения, и хотя дисплеи от двери были неразличимы, мерное попискивание не могло означать ничего, кроме пульса. Да и вряд ли стали бы подключать капельницы к покойнику, а их в комнате было целых три.
«Хоть здесь не опоздали, – перевел про себя дух Александр. – Он жив…»
В комнате витал особый запах – запах болезни, сотканный из амбре различных лекарств, миазмов человеческих выделений и чего-то особого, нематериального, присущего только палатам для тяжелобольных и умирающих. Майору доводилось бывать в них не раз – и по службе, и по иным малоприятным обстоятельствам. Сразу заныл давно не беспокоивший шрам на боку…
– Вот он – ваш Демиург, – Шацкий обошел кровать и потыкал стволом пистолета в какой-то прибор. – Правда, все это – туфта и сказки. Выдумки.
– Что ты имеешь в виду?
– Да байки эти про рукопись.
– Но рукопись действительно существует.
– Угу. Мне бы не знать… Правда, Иванов?
– Что?.. При чем здесь…
Маркелов оглянулся на товарища и увидел, что тот отвел виновато взгляд.
«Что за чертовщина?.. Геннадий?..»
– Да вы рассказывайте, рассказывайте, господин Иванов. Чего уж тут скрывать? Мы тут все люди свои.
– Понимаешь, Саша… – архивариус не знал, куда девать руки…

* * *

– Ну, где ваш товар, коллега?
Покупатель был нетороплив и обстоятелен, не то что продавец. Тот нервничал, дергался, ежеминутно оглядывался, словом, вел себя настолько подозрительно, что на него обратил бы внимание даже слепой.
– Прекратите мандражировать, – сквозь зубы процедил покупатель, отхлебнул глоток безнадежно остывшего кофе и поставил чашку на стол. – Еще секунда, и все решат, что у вас в сумке наркотики или бомба. И вообще – снимите свои очки. Дождь на улице! Да и не видите вы в них ни черта.
– Извините… – Продавец сконфуженно стащил солнцезащитные очки, действительно смотрящиеся в такую погоду несколько странновато, и, близоруко щурясь, водрузил на переносицу обычные. – Я просто хотел…
– Изменить внешность? Тогда бы уж наголо обрились, что ли, – покупатель откровенно издевался. – Или автозагар… Только усы прилеплять не пробуйте – моветон. И борода нынче не в моде. Выкладывайте, что принесли, – чего жметесь.
Продавец еще раз нервно оглянулся и, порывшись в сумке, которую все время нервно тискал на коленях, боясь выпустить из рук хотя бы на минуту, выложил на стол несколько пожелтевших от времени, хрупких листков в прозрачных папках-файлах.
– Ну-ка, ну-ка, – заинтересовался покупатель, сдвигая чашки в сторону. – Что у нас тут…
– Это ерунда, – разочарованно откинулся он в кресле через минуту, небрежно отпихивая от себя файлы. – Несколько счетов начала прошлого века, приказы по военному ведомству… Всему этому – грош цена. Вы только ради этого оторвали меня от дел? Если да, то уверяю вас – зря. Я по пятницам не подаю. А это барахло снесите…
Солидный мужчина принялся выбираться из кресла, одновременно жестом подзывая официанта, но продавец испуганно схватил его за рукав.
– Погодите, это еще не все…
– Если и остальное такая же мура – я откланиваюсь, – предупредил покупатель, снова усаживаясь на место. – Так что пройдемте в закрома, Шура. Или как вас там?
– Это не имеет значения… Вот.
Из сумочного чрева появился еще один листок. Покупатель сразу же, десятым чувством, понял, что это уже нечто серьезное, схватил файл со стола и, несмотря на протестующее движение продавца, извлек похрустывающий в пальцах документ из пластика.
– Вот это похоже на что-то, – с удовольствием произнес он, разглядывая бумагу так и эдак, с лицевой и с оборотной сторон, на просвет и чуть ли не пробуя на зуб. – Сколько вы за это письмо хотите?
– Тысячу…
– Не рублей, конечно?
– Да, долларов…
– Не смешите. Двести – красная цена.
– Но…
– Двести пятьдесят, и то из чистого альтруизма. Больше у вас ничего нет?
Продавец уныло развел руками.
– Но будет?
– Не знаю…
– Значит, будет. Хорошо, – смягчился он. – Я дам вам за весь ваш мусор оптом пятьсот долларов. Но учтите: это аванс, и я ожидаю от вас чего-нибудь похожего вот на это, – холеная рука с золотой печаткой на безымянном пальце, похлопала по документу, уже убранному в файл.
– Я постараюсь…
– Постарайтесь уж.
Покупатель достал из кармана пухлый бумажник, при виде которого продавец сглотнул слюну, и отсчитал пять новеньких купюр с портретом угрюмого Франклина.
– За сим откланиваюсь, – отвесил он шутовской поклон и повернулся к двери. – За мной не ходите. Выйдете через пятнадцать минут, – бросил через плечо он уже на ходу. – Жду вашего звонка.
Увы, пятнадцати минут у продавца уже не было…

* * *

– Дальше все буднично и скучно, – перебил кающегося грешника Шацкий и в несчетный раз улыбнулся. – Повязали голубчика прямо в кафе. Банкноты были меченые, закупка контрольная… Ну, ты понимаешь.
– Они грозили меня посадить, – Иванов не находил себе места. – А у меня мама…
– Вот! – назидательно поднял указательный палец смешливый оперативник. – Мама – это святое. Остальное – дело техники. Короче, Саша, я узнавал все ваши открытия чуть ли не раньше вас. И торопить моего добровольного… Подчеркиваю: добровольного помощника не было необходимости.
– А ты-то тут каким боком? – Александр старался не смотреть на друга: он мог его понять – для обычного человека, взятого в оборот Системой, обычно не остается выхода. Понять разумом, не сердцем. – Твои интересы вроде бы далеки от летающих тарелочек.
– Ну, не скажи… Я фантастику люблю… И когда этот чудик ко мне торкнулся – а он, ты знаешь, полуправления обошел, пока на тебя наткнулся, – я сразу смекнул, что дело с этой рукописью нечисто. Да только ее ведь все равно тебе бы отдали. Ты ж у нас специалист по гуманоидам, парапсихологии и прочей ерунде, – вернул шпильку Шацкий. А так я и в курсе дел был, и сам не отсвечивал. Ты ж, Иванов, ни разу меня не видел, а?
– Н-нет… – выдавил красный от стыда Геннадий. – Он мне всегда сам звонил…
– Во! Видишь как.
– И ты решил обратить фантастику в реальную выгоду…
– Правильно мыслишь.
– И нашел этих вот, – Маркелов через плечо указал большим пальцем на виднеющиеся в открытой двери ноги врача.
– А вот тут промашка, – обрадовался неизвестно чему Шацкий. – Про этих вот, как ты выражаешься, я узнал чуть-чуть раньше вас. И заказчики мои – тебе, я думаю, знать, кто они, совершенно не нужно – выразили неудовольствие наличием конкурентов. Пришлось, как видишь…
– Ну, ты у нас известный чистодел…
– А то!
– Ну и что дальше? – поднял бровь майор. – Все ниточки ты с нашей помощью распутал, конкурентов устранил… Как ты собираешься его, – он ткнул стволом пистолета в лежащего в постели Сотникова, – заставить на себя работать? Твоим ведь заказчикам, думаю, что-то подобное нужно, что и этим… Твоим клиентам.
– Легко.
– Не думаю. У Владислава Георгиевича характер имеется. Он ведь свой опус переписал, как выяснилось. И отнюдь не в интересах заказчиков.
– Откуда это следует?
– Вряд ли его стали бы так метелить, – ствол пистолета указал на рассеченную бровь лежащего и синяки под глазами. – Если бы получили от него то, что хотели. Тут особой проницательности не нужно.
– Верно… – вздохнул оперативник. – Только они собирались последнее средство воздействия применить, а вы с… этим, – кивнул он на сжавшегося в комочек архивариуса, – помешали.
– А ты?
– А я применю.
– Каким образом?
– Элементарно, Ватсон, – покровительственно заявил Шацкий. – Вы ведь девицу эту, Лесневскую, кажется, оставили с пистолетом в руках бандюгу караулить?
Майор почувствовал, как сердце пропустило удар.
«Нужно было сразу милицию вызывать, – пронеслось у него в голове. – Поторопился…»
– Ну вот, – подтвердил его догадку опер. – Пистолет и выстрелил. Случайно. Раз в год, ты знаешь, и вилы стреляют. И надо ж такому горю случиться – прямо в лоб этому чурке засветила докторша наша. Наповал, мозги на стену. Сама в обморок, естественно, дело женское… Ну, а пистолет с ее пальчиками – у меня. Так что у литератора нашего выбор будет. И не собственная жизнь: ему, как видно, не она дорога, а свобода любимой женщины. Потому как самозащита самозащитой, а убийство имеет место. К тому же – пистолет… На нем ведь, если покопаться, поди, много чего висит. А? Может, Лесневская наша работу в клинике с киллерством совмещала? Многостаночница, то есть…
– Ну ты и гад, Шацкий, – от души сказал Александр, смерив подлеца взглядом. – Все-то ты рассчитал, все предвидел… Пожар тоже твоих рук дело?
– А как ты догадался? – картинно округлил тот глаза.
– Не слишком чисто сработано, чистодел, – с удовольствием поддел майор коллегу. – Зажигалка-то твоя не до конца прогорела.
– Я ж говорил, что наши цацки – дерьмо! – огорченно хлопнул Шацкий рукой по бедру. – Зажали, собаки, импортную.
Повисла тишина, в которой слышались только пиканье приборов и затрудненное дыхание раненого.
– Мент родился, – буркнул Маркелов, но никто даже не улыбнулся.
– Ну что, майор, – подмигнул вдруг оперативник, – попробуем договориться?
– Каким образом? – Александр незаметно сжал рукоять пистолета покрепче.
– А с глазу на глаз потолкуем.
– Ну что ж, пойдем, – кивнул майор после некоторого раздумья. – В коридор?
– Зачем? Можно и тут.
– А он? – мотнул головой Маркелов в сторону притихшего Геннадия. – Выйдет?
– А он-то нам зачем? – искренне удивился Шацкий.
И, мгновенно вскинув пистолет, нажал на спуск.
Глушитель, видимо, уже изрядно засорился после частой стрельбы, поэтому выстрел получился довольно громким – погромче, чем хлопок пробки от шампанского. Не веря своим глазам, Александр увидел, как друга-предателя швырнуло назад и ударило спиной о стену. По ней он и сполз на пол с выражением изумления, застывшим на лице.
Иногда инстинкты опережают мысли. Майор еще не успел осознать, что спутник убит, а его пистолет уже взлетел на уровень глаз, а указательный палец нежно тронул «собачку»…
Но, увы, ни грохота выстрела, ни знакомого толчка в ладонь, ни разлетающихся осколков черепа противника… Верный ПСМ лишь глухо щелкнул спусковым механизмом. Не веря себе, Маркелов судорожно передернул затвор, краем глаза уловив отлетающий куда-то за кровать патрон, и снова вскинул руку…
– Ничего не выйдет, – как-то печально сообщил Шацкий, даже не сделав попытки поднять свой ствол. – Есть в оружии одна маленькая штучка… Маленькая, но очень-очень важная. Боек называется. Так вот боек от твоего шпалера у меня в кармане. Хочешь, отдам?
– Когда успел? – опустил пистолет майор: причин не верить врагу у него не было.
– Да на прошлой неделе, помнишь, техосмотр оружия был? Я ж отлично знаю, что ты у нас скрупулезностью не отличаешься.
Маркелов вынужден был признать правоту коллеги: чрезмерным тщанием в обращении с оружием он не отличался. Да и чистил-то не так рьяно, как требовал устав, – тараканы в стволе не заводятся, и ладно. И тут же пообещал себе исправиться в будущем. Если оно будет – будущее: ждать милосердия от профессионального убийцы, только что отправившего на тот свет полтора с лишним десятка людей, было глупо.
– Ну что, Маркелов – договоримся? Или как?
– Или как… – Александр был настолько зол на себя, что чувство самосохранения, и так-то существовавшее в нем в зачаточном состоянии, заглохло совсем.
– Ну, как знаешь… – Шацкий вздохнул и принялся медленно, как в театре, поднимать пистолет.
– Постой.
– Что, страшно? – осклабился враг, остановив руку на полпути. – Нет, если на коленки встанешь, я, может быть, и пощажу…
– Я не о том, – досадливо отмахнулся Маркелов. – На колени становиться я не буду, и ты это знаешь. Ты мне вот на какой вопрос ответь…
– Весь внимание.
– Когда мы сюда вошли, ты сказал, что все это – туфта. Что ты имел в виду?
– То и имел, – нахмурился Шацкий. – Ошиблись все… И я, и ты, и эти… Пустышка это.
– Почему?
– Элементарно… Финал-то наш писатель изменил, верно, но никакого смертоубийства там прописано не было. Вон, листки на подоконнике лежат – убедись сам.
– Я верю, – поощрил его майор. – Дальше.
– А что дальше? Если я, простой человек, вот этой рукой, – негодяй потряс пистолетом, – могу СВОЙ финал написать, то грош цена всем этим пророчествам, понял? Пиф-паф, и в дамках. Ну, напишет он еще что-нибудь, а другой кто-нибудь по-своему повернет.
– Погоди… А как же та, первая рукопись? Которую его отец написал.
– А фиг его знает, – пожал плечами Шацкий. – Может, и там туфта была.
– Понятно…
– Как тебя, – участливо спросил бывший товарищ, садясь в кресло у окна и кладя руку с пистолетом на подлокотник. – В голову? В сердце? Если ссышь, отвернись – я быстро.
Черный зрачок ствола смотрел прямо в глаза Александру. Маркелов не считал себя трусом, но смотреть, как через долю мгновения оттуда вылетит крошечный кусочек свинца в тонкой латунной оболочке и разнесет твою голову вдребезги, было невыносимо. Он отвел глаза.
– Правильно, – одобрительно заметил палач.
Ожидание затягивалось.
Майор успел сосчитать сверкающие никелем хирургические инструменты на столике, придвинутом к постели, а выстрела все не было.
«Чего тянешь?..» – хотел взорваться он, но тут что-то тяжело и глухо грохнуло о покрытый плотным ковром пол…
Шацкий, с несказанным удивлением на лице, казалось, пытался разглядеть кончик своего носа. Он было попытался поднять свободную руку, но, не донеся до лица, безвольно уронил. Потом голова его запрокинулась, из горла вырвался хрип, а пистолет выскользнул из разжавшихся пальцев.
«Припадок?..»
Размышлять о причинах странного обморока врага было некогда. Александр одним прыжком оказался рядом с раскинувшимся в кресле опером и подхватил с пола его пистолет, одновременно сунув свой, бесполезный, в кобуру. И только после этого увидел огромный кровоподтек, расплывающийся по виску Шацкого, белки глаз, закаченных под лоб, отвисшую нижнюю губу… И тусклую металлическую вещицу воле ножки кресла.
Кустарной работы кастет. Очень-очень знакомый…
– Прости… – прохрипел кто-то сзади, и Маркелов резко обернулся на звук с пистолетом наизготовку.
Геннадий, которого он считал мертвым, попытался сказать что-то еще, вяло поднял и снова уронил руку и стал медленно заваливаться на бок, пятная одежду и пол темной кровью, струящейся у него изо рта…
«Эх, Генка…»
С постели послышался хриплый вздох:
– Кто… тут… пить…
С пистолетом в руке, растерянный майор топтался меж трех неподвижных людей, разрываясь на части…

14

Стук в дверь заставил Владислава оторваться от интересной книги, в которую он погрузился без остатка (а в тумбочке своей очереди дожидались еще целых три продолжения этого увлекательнейшего «сериала»).
– Да-да, войдите! – недовольно сказал он, по привычке обегая взглядом обстановку палаты – не валяется ли на виду чего непотребного вроде неопустошенной утки.
– Не помешаю, Владислав Георгиевич? – В дверь просунулась белобрысая голова человека, которому Сотников готов был в благодарность за чудесное спасение по гроб жизни ноги целовать. Да не один – на пару с Иркой… – Я на минуточку…
– Александр Николаевич! – Влад отложил книгу на прикроватный столик и попытался сесть поудобнее, но лишь дернулся в медицинской сбруе, удерживающей его искалеченные ноги. – Да хоть до вечера! Я всегда рад вас видеть!
– Я бы рад до вечера… – вздохнул майор, появляясь в палате, так сказать, целиком: в белом халате, накинутом на литые плечи, он казался еще массивнее, чем тогда, виденный Сотниковым в первый раз. – Да врачи ваши – настоящие церберы! Пятнадцать минут дали и ни секунды больше. Я вот, помню, в Ханкалинском госпитале лежал и то…
– Вы воевали?
– Да как сказать… – замялся Маркелов. – Не то, чтобы… Вот, гостинцы вам принес, – сменил он тему, водружая на столик пластиковый пакет, бугрящийся от переполняющей его снеди. – Кушайте, поправляйтесь…
– Ой, не стоит, – засмущался больной, тумбочка близ кровати которого и без того лопалась от фруктов и прочих лакомств, которые он не успевал съедать, а Ирина снова и снова натаскивала с неутомимостью хомячихи, делающей запасы на зиму. – У меня и без того…
– Ничего-ничего! Запас карман не тянет… Можно?
Майор протянул руку, сцапал со стола книгу, взглянул на обложку.
– Что читаете? А-а-а… Не читал. Интересно?
– Увлекательно… – В душе Владислава теснился миллион слов благодарности, раскаяния за свое прошлое хамское поведение с этим благородным, великодушным человеком, но все они умирали далеко, не доходя до гортани, и выбраться наружу, наверное, не суждено было ни одному. – Там, знаете ли…
– Не рассказывайте, – грустно покачал головой Александр. – Терпеть не могу слушать пересказы. Сразу хочется взять книгу и самому прочесть. А читать некогда. На беллетристику ни минуты не остается.
Повисла неловкая тишина.
– А как ваш друг? – первым решился нарушить ее больной. – Ну, тот, который…
– Выздоравливает, – односложно ответил Маркелов и отвел глаза. – Передавал вам привет.
– Он… здесь?
– Нет, в другой больнице. За ним ухаживает его мама. – «Безопасник» упорно не смотрел в глаза Владу. – Врачи обещают, что скоро встанет на ноги… Кстати, – перебил он сам себя. – Я ведь к вам с подарком!
– Каким? – опешил Влад: на подарки от Службы безопасности он как-то не рассчитывал, скорее наоборот…
– Вот, держите! – Майор извлек из внутреннего кармана пиджака сложенный вдвое файл с какими-то бумагами и, расправив, положил на одеяло.
– Что это? – Больной боялся прикоснуться к скомканным и аккуратно разглаженным листкам, исписанным даже на расстоянии знакомым почерком.
– Прощальный привет от вашего отца. Те листки, которых недоставало в его последней рукописи. Извините, мне их пришлось прочесть, хотя адресованы они вам…
– Откуда это у вас?
– Откуда? – пожал плечами майор. – Вы не поверите, Владислав Георгиевич! Принесла ваша бывшая домработница Варвара Никифоровна Кильдюшина. Рыдала, умоляла выпросить у вас прощение…
– А она откуда…
– По ее словам, они потребовались, чтобы завернуть некие предметы, которые она хотела взять на память о Георгии Владимировиче. Какие-то безделушки. И она не нашла ничего лучшего, как вытащить несколько листов из последней его рукописи. Чистые, дескать, взять постеснялась – вдруг пригодятся еще, а исписанные… Все равно, говорит, книгу писатель не закончит – к чему они? Железная логика, а? Хорошо хоть, не выбросила потом.
«Старая клептоманка, – с умилением подумал Влад, вспоминая Варвару, которая присутствовала в его жизни всегда, с самого рождения. – И здесь не удержалась… Когда только успела? Хотя… Мне тогда, помнится, было не до вещей, а она помогала готовить покойного в последний путь… Ну и шныряла по всем комнатам. Бог с ней. Папа, думаю, ее простил, а мне и подавно следует. Она ведь мне вместо бабушки была… Надо же! А я и не знал, что она Никифоровна. Варвара да Варвара… С детства так повелось, вроде собачьей клички. Вот выйду из больницы, надо будет навестить старую…»
Он взял в руки файл, медленно извлек листы из прозрачной пленки…
– Вы читайте, Владислав Георгиевич, – заторопился Маркелов. – А я пойду.
– Посидите еще чуть-чуть. Может, чайку?
– Нет. Повидал вас – пора и честь знать. Тем более, время, мне отпущенное вашими эскулапами, на исходе. А я как-то привык обещанное исполнять.
– А вы еще…
– Вряд ли. Работы много – боюсь, не вырвусь. Так что выздоравливайте. Да вы не переживайте: нам с вами еще о многом нужно будет поговорить… Как-нибудь потом. На досуге.
Майор крепко пожал слабую еще ладонь страдальца и направился к двери.
– Постойте! – окликнул его Влад, когда Маркелов уже взялся за ручку двери. – А как же мне быть?
– В смысле? – озадаченно повернулся к нему Александр.
– Ну… в общем… – замялся больной. – Мне можно писать? – выпалил он, решившись.
– Писать? – изумился собеседник. – А кто вам это запрещал? Пишите, конечно. У вас ведь неплохо получается.
– Вы… читали?
– Естественно! Ваш сборник фантастики – просто чудо! – подмигнул лукавым глазом майор. – Давно не получал такого удовольствия.
– Но вы же… про беллетристику…
– Иногда все-таки читаю. Пишите еще, Владислав Георгиевич, – улыбнулся Маркелов. – Ваши книги всегда готов читать. Тем более, мне что-то подсказывает… Но, – оборвал он сам себя, – разговорился я что-то. Честь имею!
Владислав подождал, пока шаги посетителя затихнут где-то в конце коридора, и только потом окончательно освободил мятые листки ломкой бумаги (той самой!) из прозрачного плена. Их было совсем немного, но Сотников не торопился начинать чтение. Ведь это была не просто рукопись. Это был неожиданный привет отца, весточка с того света. Подтверждение того, что он, сын Классика, сделал все, как нужно.
«Годы, остававшиеся до Великой Войны, пролетели незаметно…»

* * *

Ноги не шли сюда, но Александр нашел в себе силы. Ведь как ни крути, а если бы не этот человек, лежать бы ему, майору Маркелову, на ледяном морговском столе разделанным умелым скальпелем хирурга, врачующего исключительно мертвых.
Он остановил автомобиль у ограды кладбища и прошел внутрь. Отыскать нужную аллею было нелегко, но не даром же он был сыскарем?
Старые и новые, крашеные и облезлые, металлические и деревянные, кресты и угловатые призмы – памятники всех видов окружали его. Аляповатых мраморных стел и бронзовых монументов, на которые так падки нынешние хозяева жизни, было всего ничего – погост принадлежал далеко не «элите» подобных мест, хотя, истины ради, нужно признать, что до утыканного безымянными крестами убежища человеческого дна ему было далеко. Так, прибежище граждан средней руки, ни на что особенное не претендующих, но все же имеющих определенное положение в обществе. Или имевших.
Нужный участок он различил издали: рыжая комковатая земля с оградкой, неряшливо, боком впихнутой между другими, тесно обступившими новую гостью, словно желая выпытать у нее последние новости. Свежая, но чересчур уж яркая краска, сверкающая табличка, которую вскорости неминуемо сожрет ржавчина, полинявшие венки с унылыми лентами. Дешевая скорбь для небогатых людей…
Сгорбленная спина тоже была заметна издали, и, завидев ее, Александр замедлил шаг. Чересчур много нужно было ему сказать, но все слова казались лишними, пустыми и ненужными. Такими же, как четыре пунцовые гвоздики, зажатые в опущенной руке. Дежурная жертва духам умерших…
Он подошел и облокотился на сырой скользкий металл, не зная, как начать. Ну не подходило привычное приветствие для этого скорбного места и все! Как «здравствовать», когда рядом, под двумя метрами глины и тонкой доской, лежит то, что еще недавно называлось человеком, радовалось, грустило, любило и предавало.
– Привет, – без интонации произнес человек, съежившийся на мокрой от недавнего дождя скамеечке. Капли дождя сверкали в шевелюре, как бисер в старинной прическе. – Чего встал? Заходи, присаживайся…
Майор не заставил себя просить дважды и, пригнувшись, шагнул в оградку, притворив за собой туго скрипнувшую на петлях дверцу.
– Можно было цепочку повесить, – сказал он просто так, чтобы не молчать, и положил свое скромное приношение на жидкую кучку увядших цветов.
– Я хотел, – эхом откликнулся скорбящий. – Но, говорят, нельзя покойников за цепи запирать.
Александр, мимолетно пожалев брюки, уселся на влажную доску и сразу почувствовал себя годовалым младенцем, не приученным «ходить на горшок».
– Хоть бы газетку постелил. Брюки ведь испортишь…
– Да ладно…
Мужчины помолчали.
– Сильно болит? – спросил Маркелов.
– Да нет, не очень, – поморщился Геннадий. – Пусто внутри только…
Майор молча прочел глубоко врезанное в металлический лист: «Иванова Анна Семеновна. 25.X.1943 – 17.VII.200…»
– От чего она умерла?
– Она давно болела… Врачи рекомендовали одно лекарство, вот я и… Оно ведь стоило бешеные деньги… А тут… Понимаешь, если бы меня посадили, она бы не вынесла… Хотя и так… Мне сказали, что она во сне умерла, под утро. Наверное, когда я… Прости меня, Саша…
Что тут можно было сказать? Маркелов без слов похлопал соседа по сгорбленной спине и выудил из кармана куртки плоскую металлическую флягу.
– Глотнешь?
Геннадий взял фляжку, как воду вылил в горло несколько глотков спирта и вернул сосуд майору.
«За рулем ведь… – подумал Александр, но мысленно махнул рукой и приблизил холодное горлышко к губам. – Можно и пешком, в конце концов…»
В груди немного потеплело. От продолжения архивариус отказался коротким кивком, и фляга легла обратно в карман. Звякнув при этом о нечто металлическое – мастерски сделанный кастет с аккуратной блестящей выбоиной на тусклом боку.
Ямку в мягком металле оставила пуля, которая должна была пробить грудную клетку человека, сидящего бок о бок с Маркеловым. Но не пробила, а всего лишь сломала несколько ребер и серьезно травмировала левое легкое. Кастет спас одну жизнь, чтобы несколько минут спустя отнять другую. И тем самым спасти еще одну. Или несколько. Или – великое множество…
Иванов мучительно закашлялся и прижал ко рту платок.
– Пойдем, – решительно встал на ноги майор. – Сыро, холодно… Чахотку еще подхватишь.
– Я посижу еще, – вяло ответил архивариус, пряча в карман тряпицу, испятнанную красным.
– Отставить! – решительно поднял его на ноги Александр.
Тот повиновался, как огромная ватная кукла.
– А я из архива ушел, – сообщил он вдруг. – Не могу я там после всего этого…
– Ничего, что-нибудь придумаем, – приобнял его за плечи офицер.
Он давно простил друга. Понял и простил…

* * *

«Годы, остававшиеся до Великой Войны, пролетели незаметно.
Я настолько постарался забыть о проклятой рукописи, что двадцать второе июня стало для меня почти таким же потрясением, как и для миллионов моих сограждан. И только я и еще несколько человек знали, чего будет стоить России страшное испытание, рожденное моей необузданной юношеской фантазией. Или не фантазией? Чем дальше, тем больше мне казалось, что тогда я писал под чью-то диктовку…
Нет, я задумывался о грядущей войне и раньше. Германцы победоносно шагали по Европе, подминая под свой кованый сапог одно государство за другим, неуклонно приближаясь к нашим границам, а я все не решался взять лист бумаги и переписать этот эпизод своего „романа“. Казалось, что стоит мне взять в руки мой „Паркер“, как в двери ворвутся люди в фуражках с синими околышами и поволокут меня под руки… Куда? А куда тогда уволакивали десятки и сотни моих друзей и знакомых? И я позорно откладывал переделку на следующий день. И еще… И еще…
А тут еще действия Хозяина, как будто не читавшего мой роман: никакой тревоги, шашни со злейшим врагом, подписание мирного договора, раздел Польши… Стыдно признаться, но я уверил себя, что все придумал, увидел в кошмарном сне и никакой я не провидец, а всего лишь полусумасшедший фантазер. Такое бывает, когда человек заперт в четырех стенах и прикован к инвалидному креслу. Да еще и побочное действие лекарств, о губительных свойствах которых тогда только начинали подозревать… Разуверить меня было уже некому: Дмитрий Иринархович тихо скончался в своей квартире во сне в сороковом. Может быть, не тихо и не во сне, но, скорее всего, верно все же первое – ему тогда уже было много лет… Он так и остался самым счастливым из всех участников драмы.
Наваждение стряхнули лишь скупые сводки Совинформбюро, оповещавшие, что такого-то числа сего года Красная Армия оставила очередной город. Я переборол себя и схватился за „Паркер“, но, увы, – мой дар покинул меня.
Я с огромным трудом выдавливал из себя несколько страниц, живописующих победы наших войск, но все мои выдумки тут же разбивались в пух и прах очередным сообщением по радио. Я писал и, не дописав, комкал бумагу, чтобы начать снова. То и дело я замирал, надеясь, что вот-вот снизойдет на меня то чудесное состояние, когда слова и фразы начнут сами собой ложиться на бумагу, виться прихотливой колдовской вязью, поворачивая локомотив истории на новые рельсы… Однако вожделенный мой стрелочник не торопился браться за работу…
Конец всем этим потугам положил внезапный вызов к Хозяину в конце того страшного лета…»

* * *

Столица была объята хаосом. Желающих убраться из Москвы, к которой неудержимо рвался враг, было гораздо больше, чем могли позволить транспортные возможности. Бессонные ночи под вой сирен, буханье зениток и разрывы снарядов, приказы, развешанные на всех столбах и сулящие страшные кары «по закону военного времени», наводнившие город беженцы из западных областей, слухи о диверсантах, шныряющих повсюду… Черная «эмка» с занавешенными стеклами салона, с трудом пробиралась через мешанину людей и автомобилей к Кремлю. Несколько месяцев назад перед ней сам собой образовался бы коридор, а теперь не помогали даже легко узнаваемые номера и стоящий на подножке лейтенант НКВД.
А потом было долгое ожидание в совершенно пустой приемной. В иное время два лейтенанта НКВД, замершие за плечами жалкого бедолаги в инвалидном кресле, вызвали бы улыбку – кому мог угрожать инвалид, – но только не сейчас.
– Проходите, товарищ Сотников, – радушно приветствовал Сотникова Сталин: он стоял у окна, держа в руке незажженную трубку. – Не вставайте, пожалуйста!
Довольный шуткой, он медленно обошел монументальный стол и уселся. Теперь они были почти на равных.
– Вы свободны, товарищи, – отпустил он офицеров, и через несколько секунд Хозяин и гость остались одни.
– Как вы себя чувствуете, Георгий Владимирович?
– Хорошо, Иосиф Виссарионович.
Сталин покивал тяжелой головой и принялся набивать трубку. Он сильно сдал за прошедшие месяцы, лицо набрякло, волосы стали почти седыми. Но писатель никак не мог вызвать в себе сочувствия к этому страшному человеку, лишившему его самого дорогого. Как он жалел, что сейчас при нем нет того самого браунинга… С такого расстояния он бы не промахнулся…
– Что сейчас пишете?
– Что? – не понял сперва Сотников. – Ах, да… Как я могу в такой тяжелый для страны час…
– А вот и напрасно. – Сталин примял табак в трубке желтым от никотина пальцем и чиркнул спичкой, следя, как на конце деревянной палочки разгорается красноватый огонек. – В тяжелый для страны час каждый должен трудиться не покладая рук… На своем посту. Ваш пост, товарищ Сотников, – перо и бумага. Напишите что-нибудь о подвигах наших славных красноармейцев. Советскому народу нужны ваши книги.
Хозяин, наконец, раскурил трубку и скрылся в ароматном дыму. Словно глас языческого божества из облака, прозвучали тяжелые, медленные слова:
– Только не переписывайте свои книги. Пишите что-нибудь новое. И не о выдуманных, а о настоящих подвигах…

15

«И я писал. Написал множество рассказов, четыре повести и большой роман… Работа позволяла отвлечься от мучивших меня мыслей, тем более что домой я в тот день так и не вернулся…
Ты подумал о Лубянке? Конечно… Демократическая пропаганда вбила в ваши головы именно такой сюжет. Но разочарую тебя: на том же (а может, и другом) автомобиле меня отвезли на аэродром и на личном самолете Хозяина отправили далеко на восток. Сталин умел ценить важные для него вещи… И людей. Иногда.
В Москву я возвратился лишь летом сорок третьего, когда Москве окончательно перестало что-то угрожать. А до этого были Самара, Алма-Ата, Горький… Я ожидал найти нашу квартиру занятой кем-то из беженцев, в лучшем случае разграбленной и опустошенной – такой судьбы не избежали жилища многих моих довоенных соседей, – но когда ключ с некоторым трудом провернулся в замочной скважине, на меня пахнуло пусть немного застоявшимся, но запахом МОЕЙ квартиры.
Лейтенант НКВД – один из тех, часто сменявшихся, что сопровождали меня все два года „ссылки“, – занес в прихожую мои чемоданы, козырнул и, посоветовав, „если что“, звонить по известному мне номеру, исчез. Как выяснилось чуть позже – недалеко и ненадолго.
Я медленно проехал по коридору, узнавая и не узнавая свое жилье. Пыли было на удивление мало, все вещи стояли на прежних местах, а больше всего меня изумил предмет гордости покойной Вареньки – роскошный фикус в огромной, сделанной на заказ кадке, поблескивал темными глянцевитыми листьями. Будто не было двух лет… Да что там двух лет: словно десять лет кто-то выбросил из моей жизни. Вот сейчас войдет моя милая Варя с влажной губкой в руках и примется протирать листья тропического растения, ворча на прислугу-неряху, которая „развела в квартире пыль“…
То, что в прихожей уже некоторое время надрывается звонок, я понял не сразу и терялся в догадках, кто бы мог быть моим первым гостем. Немного волновался, не скрою, поэтому долго возился с замком – далеким предшественником нашего нынешнего, но таким же капризным. Открыл и обмер…
На пороге стояла девушка. Стройная, румяная, краснощекая, в щегольски подогнанной форме, ладных сапожках и лихо сидящем на русых волосах берете.
– Здравия желаю! Младший сержант медицинской службы Кильдюшина для прохождения службы явилась! – сверкнув задорной улыбкой, козырнула мне девушка.
– И для какой же это службы? – недоуменно оглядел я ее с ног до головы.
– Вы же больны, – пояснила валькирия. – Лекарства там, помочь чего… Вам же трудно самому – вон, коляска… А я полтора года при госпитале.
„Что они там, – яростно подумал я, готовясь высказать этой пигалице все, что думаю о ней и о тех, кто ее прислал. Без политесов и самоцензуры, – с ума все посходили? Если считают, что я совсем никакой стал, – могли бы и постарше женщину прислать…“
Но девушка улыбалась так обезоруживающе, что я несколько остыл. И в самом деле – война ведь сейчас, а она выполняет чей-то приказ. Пусть дурацкий, но приказ.
– Зовут-то вас как, младший сержант? – буркнул я, стараясь припомнить, брился сегодня или нет.
– Варварой! – отрапортовала девушка. – Варей, если по-простому.
– Варей?..
Хозяин отыграл еще одно очко…»

* * *

И вновь потекла размеренная жизнь.
Варя оказалась смышленой и дисциплинированной. И не брезгливой – научила суровая госпитальная жизнь. Хотя ничего себе с ней Георгий Владимирович не позволял, держался строго и суховато. Сестра-сиделка и по совместительству кухарка и прислуга в одном лице – никаких вольностей. Да и не навязывалась девчонка, по ее словам выросшая в деревне, на какие-то отношения. Поговорка «Война все спишет» явно была не про нее.
Раздражение первых дней скоро прошло, и порой, забывшись, Сотников исподтишка любовался ладной фигуркой девушки, сновавшей туда-сюда по квартире. И видно было, что близость к известному писателю, лауреату (Сталинская премия догнала автора в далекой Алма-Ате) и орденоносцу, льстит вчерашней колхознице. Да и сам он был не так уж плох – по паспорту ему еще не было сорока, а ранняя седина только добавляла ему привлекательности. Но всему было свое время…
Впервые сблизились они вечером девятого мая сорок пятого года, когда радость долгожданной Победы пьянила душу, а вино горячило кровь…

* * *

«Тогда, в сорок пятом, я считал, что все уже позади. Я снова обрел свою Варю, пусть и в другой ипостаси, мы любили друг друга, наступил долгожданный мир, и все впереди виделось в розовом свете… Я давно не вспоминал о Господе, поскольку в той безбожной стране его роль взял на себя Хозяин, но тогда был уверен, что именно Создатель оживил для меня мою Вареньку, чтобы ободрить меня на переломе жизни.
Да-да, тогда я считал, что большая часть жизни уже прожита. Теперь, шесть десятков лет спустя, это кажется смешным, но тогда это казалось именно так. Тем более, что я твердо знал – через несколько лет грянет новая, еще более страшная война, в которой нам обоим, скорее всего, предстоит погибнуть, сгореть, разлететься на атомы в горниле ядерного взрыва. Если бы ты знал, Владик, как я тогда жалел о существовании той проклятой рукописи, предопределившей наши пути на десятилетия… Но жизнь уже на деле доказала мне старую прописную истину, что написанное пером не вырубить топором. Да я и не пытался, с покорностью быка, ведомого на бойню, подчиняясь судьбе и стараясь урвать от жизни последние оставшиеся мне радости.
И снова в мои планы вмешалась судьба. Или, если тебе будет угодно, ее материальное воплощение в образе Хозяина. Вот уж поистине – не сотвори себе кумира. А я – сотворил. Одновременно и бога – мелочного и мстительного божка местного пошиба, и дьявола в одном лице.
Где-то в начале сорок шестого года Варя, смущаясь и краснея, сообщила мне, что ждет ребенка. Моего ребенка. Можешь ли ты представить себе, как я был рад. Я настолько сошел с ума, что, позабыв о грядущей войне, помчался (помчался, конечно, лихо сказано – покатил) в ближайший ЗАГС, чтобы оформить наши с гражданкой Кильдюшиной отношения. Не мог мой ребенок вырасти бастардом – просто не мог!
И за всем этим я совсем позабыл испросить на то высочайшего соизволения. И это было роковой ошибкой…
В то время я много ездил по стране, выступал, собирал материал для новой книги. И до нашей с Варей свадьбы мне предстояло совершить недельную поездку – кажется, в Закарпатье. А вернувшись домой, я просто-напросто не нашел своей любимой. Вместо нее в квартире хозяйничала тоже довольно симпатичная женщина лет сорока.
– Теперь я буду вашей домработницей, – сообщила мне эта дама. – Меня зовут Вера.
Вопросы были излишни – божок решил все за меня, и я опять потерял любимую. Но он просчитался: теперь я был уже не тот, что в тридцать шестом. Да и он уже был не тот. И я решил бросить вызов этому злому богу…»

* * *

Больше всего Сотников боялся, что вдохновение вновь отвернется от него, как отвернулось оно в сорок первом, но сейчас все прошло без сучка без задоринки, и снова чей-то неслышный голос шептал в ухо измученному человеку слова, которыми тот покрывал бумагу, не тратя времени ни на сон, ни на еду. И когда новая «экономка» забеспокоилась, что ее «хозяин» (или пленник) не выходит из комнаты вторые сутки, – новый финал рукописи был готов.
И потекли дни тоскливого ожидания: когда божок поймет, что его обманули. И уж тогда надеяться на пощаду не стоило…
Но месяц сменялся месяцем, а кара запаздывала. Хозяин не забывал своего раба: то экранизировали его очередной роман, причем целых два режиссера, мнящих себя великими художниками, спорили за право это сделать, то в роскошном исполнении издавалось в очередной «стране народной демократии» книга, а то и собрание сочинений… То к очередной дате многочисленная коллекция орденов и медалей пополнялась новой высокой наградой… Венцом всего стало награждение в пятидесятом году звездой Героя Социалистического Труда.
Вождь был увлечен возней со своими новыми многочисленными питомцами, противостоянием с Западом, ядерной бомбой и баллистическими ракетами, делом врачей и новорожденным ближневосточным государством, населенным одним частично нашим народом, поэтому ему не было дела до того, что окружающая действительность несколько расходится с тем романом, что он прочел три десятка лет назад. И то ли он уже не помнил подробностей, ослепленный собственным величием, то ли начал впадать в маразм, то ли вновь положенное на бумагу откровение уже втянуло его в свой мистический круговорот, будто малую щепку, лишив свободы воли, но никаких действий с его стороны в свой адрес Георгий Владимирович не чувствовал…
Окончательно его страхи рухнули морозным утром пятого марта одна тысяча девятьсот пятьдесят третьего года, в точном соответствии с новой «хроникой будущего», запрятанной подальше от греха и вездесущей Веры на полку с роскошно изданными трудами Хозяина.
Ирония судьбы или ее знак, но Сотников, впопыхах прятавший рукопись, не помнил, куда именно засунул листки. Когда же, вернувшись с похорон, затмивших пышностью все предыдущие псевдохристианские ритуалы, он отыскал их после получаса упорного труда, рукопись лежала между страницами «Очередных задач партии в национальном вопросе»…

* * *

– Вы ни в чем не нуждаетесь, товарищ Сотников?
Пухлолицый лысоватый брюнет, негласный наследник того, великого Хозяина, нашедшего последнее пристанище бок о бок со своим предшественником в мавзолее, превращенном отныне в коммунальную квартиру, был сама предупредительность.
Конечно же Георгий Владимирович был лично знаком со всесильным, а теперь вовсе приобщенным к сонму небожителей Берией. И отлично знал, что тот был в курсе их с Хозяином тайны. Вот только насколько распространялось это знание? Видимо, все-таки не так далеко, иначе новый Вождь давно бы забеспокоился, что изложенное некогда на бумаге давно расходится с существующим в реальности. Но раз случилось так, что смерть сюзерена вознесла его на недосягаемую высоту, волноваться ему было не о чем. Ведь пусть и приобщенный к сонму, небожителем он все-таки не был, а посему не был всеведущ. А уж о том, что царствовать ему оставалось всего несколько месяцев, он и не подозревал.
– Ни в чем, товарищ Берия, спасибо.
– Иосиф Виссарионович вас очень ценил, товарищ Сотников, и теперь мы собираемся продолжить эту традицию. Вы о чем-нибудь пишете сейчас?
– Да, Лаврентий Павлович. Я собираюсь новой книгой продолжить дилогию «Огненные рубежи».
– За которую вы получили премию в сорок первом? – блеснул осведомленностью новый божок.
– Да, за первый том. Второй я завершил в сорок третьем.
– И не получили за него премию? – сверкнул стеклышками пенсне Берия. – Ай-ай! Непорядок. Мы это исправим. Заканчивайте поскорее свои «рубежи». К осени успеете?
– Успею, Лаврентий Павлович!
«Только ты эту книгу не увидишь, – злорадно подумал писатель, как мог верноподданнически глядя в выпуклые глазки правителя. – Не успеешь…»
– Мы будем ждать, товарищ Сотников…

* * *

«Берия, похоже, все-таки спохватился. Но спохватился он поздно. И был необычно нерешителен.
Молодой лейтенант МГБ с двумя конвоирами и понятыми явился по мою душу летним утром. Юный красавец-кавказец, вероятно, был изумлен тем, что „старая развалина“ (мне тогда „по паспорту“ шел сорок седьмой) не впала в истерику при виде незваных гостей. Но мне ли было волноваться? Да и не успел посланец Берии всерьез распотрошить мое барахло: раздался телефонный звонок, и эмгэбэшник, только что бывший хозяином положения, будто бы уменьшился в росте и исчез вместе со своей свитой. Было это двадцать шестого июня… А уже десятого июля репродуктор объявил голосом Левитана, что Берия разоблачен и арестован как английский шпион и заклятый враг народа. В тот вечер я позволил себе чуть-чуть больше коньяка, чем позволял в последние годы. А одернуть меня было некому – экономка-надзирательница растворилась в воздухе сразу после памятного обыска.
Кстати, единственным, что тогда пропало, была моя исправленная рукопись. Как же звали того эмгэбэшника? Проклятая память… Кажется, Эфендиев. Или как-то так…»
Владислав опустил на одеяло рукопись, в которой недочитанными оставались всего две странички.
«Так вот откуда взялся этот самый Эфенди… Сюрприз на сюрпризе. Сначала Варвара, потом „Иосиф Виссарионович“… Кстати, отец же пишет, что Варвара исчезла. Ну-ка, ну-ка…»
Он вновь взял в руки листки и, нахмурившись, пробежал глазами по строчкам, отыскивая то место, на котором остановился.
«И началось…
Вожди, как мальчишки на крутящуюся карусель, пытались запрыгнуть на вершину власти и срывались один за другим, уступая место своим заклятым друзьям. Но теперь не я к ним, а они ко мне являлись на поклон, чтобы заверить в своей безграничной любви и уважении. Пристойности ради это, конечно, обставлялось как визит нового Отца Народа к страждущему Классику. И никто не смел усомниться, что это именно так, а не иначе.
А потом начался пресловутый „реабилитанс“. Из лагерей сначала тонкой струйкой, потом мощным потоком стали возвращаться вчерашние зеки. Естественно, несправедливо обвиненные, естественно, ищущие виноватых… Но были и те, кто просто был рад этому.
С твоей мамой меня познакомил один из моих старых друзей, я был одинок, она тоже, и я, наконец, нашел свою пристань. Когда она уже была беременна тобой, в один прекрасный день в нашу дверь кто-то позвонил.
Я открыл.
Она стояла жалкая, исхудавшая, постаревшая и подурневшая, казенная одежда висела на ней мешком. В первый момент я было решил, что это она – моя любимая Варя, та, первая, но стоило вглядеться, и я понял, что ошибся… Мог ли я выставить за дверь ту, с которой испытал пусть мимолетное, но счастье? И твоя мама все поняла…
Карусель же продолжала вращаться.
Ушел в небытие шут Хозяина Никита, любимый им за застольные дурачества и тоже возомнивший себя богом, сменил его бравый красавец Леня, с которым мы были одно время очень дружны. Но и тот скоро поверил в свое величие…
Наверное, я тогда уже не так крепок стал рассудком, потому что в трезвом уме вряд ли выкинул бы подобную шутку. Не поверишь мне, но я переписал свою проклятую книгу еще раз, отмерив балагуру Лене столько лет, чтобы он свалился с карусели уж точно после того, как я переселюсь под березку. И дернул же меня черт вытащить из небытия этого ставропольского Комбайнера с его Первой Леди, не говоря уж о Прорабе… И всю мразь, нежить, которая потянулась за ними липким хвостом. Но писалось мне легко – я-то не чаял увидеть разгул всей этой мерзости воочию. И я разгулялся… Прости, что пережить все это пришлось в основном тебе. И слава богу, что дальше рубежа тысячелетия я продолжить не решился, а значит, у России есть еще шанс.
Вот что я хочу сказать тебе в завершение, Владик…»

Владислав, увлекшись, перевернул лист и увидел, что на обороте тот девственно чист. Ниточка, связывающая его с отцом, оборвалась. Теперь он был один. Совсем один…

Эпилог

Владислав коснулся ладонями никелированных ободьев, и отцовская коляска легко подкатилась к столу. Ни малейшего скрипа! Вот что значит надлежащий уход. Эх, если бы он тогда, давным-давно, так относился к отцовскому средству передвижения… Кто же мог представить, что когда-нибудь он унаследует эту вещь, и не просто унаследует в качестве дорогого памяти экспоната, а полноценно – будет ею пользоваться? Увы, пришлось…
За долгие месяцы Сотников-младший настолько освоил свое новое транспортное средство, что наверняка смог бы выступать на нем в какой-нибудь «Формуле-1» среди инвалидов-колясочников. И не просто участвовать, а брать призы. Потому что старой добротной работы кресло, без всякого сомнения, дало бы фору любой навороченной коляске, сошедшей с зарубежного конвейера. Даже моторизованной. Известное выражение «Умели делать вещи в таком-то году!» тут попадало в самую точку.
Влад выдвинул ящик стола, вынул из него стопку чистой бумаги (как жаль, что та старая, отцовская, давно закончилась!) и знакомый уже до мелочей, даже на ощупь, «Паркер». Пусть часть огромной столешницы занимали монитор и компьютерная клавиатура – писать он предпочитал только по-старому. Ну и что с того, что потом приходилось перепечатывать написанное на компьютере? Сыну Классика свято верилось, что откажись он хоть раз от традиции, и из написанного уйдет душа, прервется тоненькая ниточка, до сих пор связывающая его с давно покинувшим этот мир отцом.
Или не покинувшим? Порой Сотникову-младшему казалось, что отец никуда и не уходил, не было ни его смерти, ни похорон… Просто он видоизменился, выйдя из телесной оболочки немощного старика, словно бабочка из кокона. А выйдя – превратился в свой портрет, который и сейчас глядит на сына лукавыми глазами, сложив губы так, будто вот-вот улыбнется своей задорной молодой улыбкой. Влад никак не мог вспомнить, когда он вставлял эту фотографию (и вообще, откуда она взялась?) в серебристую рамку, и ему казалось, что портрет этот появился над столом в тот самый миг, когда…
Неизвестно, приложил тут руку майор Службы безопасности или это сложилось само собой, но когда Ирина привезла Влада в отцовскую квартиру, в почтовом ящике снова лежало письмо, и не какое-нибудь, а из одного очень уважаемого издательства, печатающего фантастику. И начиналось оно словами:
«Уважаемый, Владислав Георгиевич!
Ознакомившись с Вашими уже изданными произведениями, мы рады были бы видеть Вас в числе наших авторов…»
Так что скучать выздоравливающему не пришлось. Остатки денег злосчастных «меценатов» пришлись как никогда кстати, почти без остатка уйдя на приобретение компьютера, принтера и прочих электронных причиндалов вроде модема и тому подобного. Но выброшенными на ветер эти деньги Сотников-младший совсем не считал: в папке с гордым названием «Издательство» лежал аккуратно подколотый договор на первую большую книгу, которая должна была выйти из печати аккурат к… Но не будем забегать вперед.
Влад перевел глаза с отцовского лица на окно, за которым кружились снежинки, и прикоснулся пером к бумаге…
Когда он оторвался от работы, на улице уже почти стемнело, портрет был едва различим на темной стене, а из углов комнаты крались лохматые тени.
– Владик! – донеслось из кухни. – Помоги мне, пожалуйста!
– Иду, милая! – откликнулся мужчина и хотел было привычно крутануть ободья кресла, но вновь наткнулся взглядом на отца, улыбающегося уже не кажущейся, а вполне реальной вольтеровской улыбкой. Будто вот-вот появится из-под нижнего обреза фотопортрета его рука, и костлявый палец шутливо погрозит наследнику: «Ай-я-яй!..»
И тогда Сотников-младший тяжело вздохнул, дотянулся до палочки с удобной пластиковой рукоятью и, тяжело опираясь на нее всем телом, поднялся из почему-то жалобно скрипнувшего, словно не желая отпускать его, кресла.
«Не ищи легких путей, сынок!..» – прошелестел бестелесный голос, слышимый одним только Владиславом.
– А я и не ищу, папа, – ответил он и, припадая на искалеченную и до сих пор плохо слушающуюся ногу, направился в кухню, где Ирина, которой на седьмом месяце беременности уже было сложно управляться по хозяйству, опять, наверное, не могла дотянуться до верхнего яруса кухонных шкафчиков.
А на столе остался недописанный лист:
«Яркое весеннее солнце било в проем распахнутого люка, освещая раскинувшихся в глубоких креслах-ложементах пилота и штурмана. Шлемы еще не были закреплены, но утонувшие в снежно-белых скафандрах люди уже как бы не принадлежали родной планете – настолько не походили они на суетящихся вокруг них техников, облаченных в ярко-синие комбинезоны.
– Не жмет, Алексей Алексеевич? – поинтересовался один из них, колдующий над пилотом, грудь скафандра которого помимо алого кружка с золотым двуглавым орлом украшала табличка с надписью „А. А. ВОЛКОВ“, продублированная латиницей.
Из-под кепки с длинным козырьком, лихо, набекрень сидящей на голове специалиста, выбивались непокорные черные кудри, а орлиному профилю позавидовал бы какой-нибудь киноиндеец Гойко Митич.
– Ничего, Мансур, – подмигнул космонавт, шевельнув закованной в толстую перчатку рукой, такой неуклюжей здесь, на Земле, где на нее давит недюжинная сила тяжести. – Нам не привыкать. И уж тем более, когда такой мастер, как ты, крепит.
Мансур Рахимбеков сверкнул в улыбке белоснежными зубами и перешел к креслу штурмана, уступив место коллегам…»